позови меня с собой

снова от меня ветер злых перемен тебя уносит, не оставив мне даже тени взамен... хэви умирает медленно. как вянущий цветок. как листья на деревьях, колыхаемые промозглым осенним ветром. осень. чёртова осень, которую хэви никогда не любил. хэви умирает мучительно. как брошенный в тёмный подвал пленник. как кот, растерзанный дикими собаками. как распятый. хэви не верит в бога, но предполагает, что если бы иисус существовал и по-настоящему долго-долго погибал на кресте, то ощущал бы ровно то же самое. боль, разъедающую грудь, жар крови, багряной струйкой стекающей из свежей рваной раны, и острые путы на голове, впивающиеся в кожу, путы из навязчивых мыслей и глупых надежд. хэви умирает заметно. слишком заметно для всех окружающих. он по природе не умеет скрывать даже положительные эмоции, что уж там говорить про вечную с недавних пор печаль, словно сереющую пятном мерзкой плесени в обычно ярких глазах. по вечерам отец отводит хэви к себе в кабинет и беседует с сыном по несколько часов, но всё, чего глэму удаётся добиться, это "всё окей, пап", произносимого на измотанном выдохе до ужаса ровным и спокойным тоном. ...и он не спросит, может быть, я хочу улететь за тобой жёлтой осенней листвой... ди уже почти полгода живёт и учится в другом городе. до него — тысяча триста километров по прямой, тысяча восемьсот — по маршруту в навигаторе. два часа двадцать пять минут на самолёте прямым рейсом, один билет на который — чуть ли не половина примерной отцовской зарплаты. ди обещал приехать на рождество, но хэви не поверил ему тогда и сейчас не верит. слишком холодно брат улыбнулся, когда говорил эти слова на семейном ужине вечером перед отъездом. слишком... холодно. у хэви мёрзнут ноги, когда очередным ноябрьским утром он встаёт с кровати, не в силах снять с себя тёплое одеяло, и расшторивает окно. дорога и деревья вдоль неё усыпаны тёмно-серым мокрым снегом, который к полудню растает. серым, потому что ещё не рассвело, и небо всё ещё заволочено тяжёлыми тучами. они как будто давят на крыши домов, заставляя последних вжиматься в мёрзлую землю. хэви дышит на стекло и рисует на запотевшей поверхности снежинки. он отмечает в настенном календаре крестиком ещё один день, приближающий конец этого треклятого месяца и начало следующего, о котором хэви думал с взволнованным трепетом. в декабре будет ёлка. будут подарки, имбирные печенья и глинтвейн с корицей. будет заношенный рыжим практически до дыр красный свитер с оленями, подаренный мамой на позапозапрошлое рождество. и будет ди. хэви надеется, что будет ди. в качестве рождественского чуда. позови меня с собой, я приду сквозь злые ночи... хэви умирает медленно, и это минус. жизнь слишком неохотно покидает его, но всё равно каждый день куда-то исчезает, испаряется её капелька. он лежит по вечерам в ванной и неспешно водит рукой по члену, наблюдая за тем, как из крана капает вода. торопиться рыжему некуда. до сочельника ещё куча времени, а мокрое лицо старшего брата, залитое румянцем возбуждения, и его искусанные, влажные от спермы губы из мыслей точно не уйдут. хэви даже уже не стыдно. и действительно, если так подумать, чего стыдиться? родители как минимум за двумя-тремя стенами, ди вообще у чёрта на куличках, а он сам... от него самого уже мало чего осталось. — сын, чего ты такой кислый последнее время ходишь? — для чего-то интересуется мама, которая тоже не умеет скрывать эмоции и нервно сводит брови, глядя на хэви. — по ди скучаю, — говорит он правду. чувствует на плече тёплую материнскую ладонь и ободряющие, ласковые слова. мама... она переживает за него. зачем? хэви вынужденно улыбается и обнимает женщину в ответ. хэви засыпает долго. он по несколько часов смотрит в потолок, взглядом выводя на нём узоры. рыжий боится закрыть глаза и во тьме под веками снова увидеть яркий образ брата, без мыслей о котором и без того не проходит каждая чёртова минута этих коротких, но бесконечно долгих для хэви дней, растягивающихся, как жевательная резинка. он проваливается в сон лишь к утру, незадолго до противно дребезжащего звона будильника. между тем календарная зима наконец подкрадывается к порогу, но пухлый снег всё никак не хочет выпадать, а тучи — расходиться. хэви тяжело держать голову в поднятом положении и лень завязывать волосы в хвост. толстовка с огромным капюшоном, скрывающим пол-лица, стала его любимым предметом одежды. он, увы, не хатико. он устал ждать. в один из дней в инстаграме ди появилось обновление — фотография с какой-то неформалкой с огроменными стрелками, видимо, однокурсницей. хэви отбросил телефон в сторону и приложил дрожащую ладонь к груди, которая, казалось, готова была разорваться от громкого стука ревнующего сердца. глаза предательски защипало. чушь. мертвецы не умеют плакать. он запрокинул голову и звонко, в порыве нахлынувшей злости ударил себя по голове, стиснув зубы. ещё раз. и ещё один раз. ...я приду туда, где ты нарисуешь в небе солнце... утром 24 декабря хэви, вопреки своему обычному настроению, вскочил, будучи полным непонятно откуда взявшихся сил и уверенности. к полудню энергичный настрой немного стих, а к восьми часам вечера от него осталась лишь слепая вера в чудо. ведь случаются же рождественские чудеса? но даже когда отец откупорил бутылку праздничного шампанского и грациозно разлил напиток по бокалам, в дверь не раздалось звонка. хэви сидел за столом, перебирая край скатерти, и глядел на дерево около окна, постепенно темнеющее в сумерках. за сорок минут до полуночи хэви обнаружил себя на кровати в комнате брата. он зарывался лицом в чужие подушки, жадно впитывая запах стирального порошка. чистота у рыжего почему-то всегда ассоциировалась с братом. хэви громко всхлипывал, кутаясь в покрывало, ломая руки и дёргая себя за волосы. предсмертная агония. в приоткрытую форточку ворвался ледяной ветер и всколыхнул волосы на рыжей макушке. ноги обдало холодом. снова. хэви так до конца и не понял, откуда под кроватью взялась банка со снотворным. значит ли это, что у ди тоже есть проблемы со сном. или это то самое, долгожданное рождественское чудо? хэви высыпал горсть круглых белых таблеток в ладонь и, не мешкая ни секунды, отправил их себе в рот. он не переживёт это рождество без брата. он слабак. он трус. а чуда не случилось. ...где разбитые мечты обретают снова силу высоты — хэви... хэви... хэви! он слышит отголоски чьего-то жутко знакомого голоса. в нос ударяет терпкий запах спирта. тьма перед ним рассеивается, и он видит серые размытые овалы, отдалённо напоминающие головы людей. но это никак не могут быть люди. он умер. — хэви! обзор ему вдруг что-то заслоняет, что-то бесстыдно трогающее за онемевшее лицо и щекочущее шею... золотыми кудрями? — хэви! ты меня слышишь? хэви, ты видишь меня? он щурится и постепенно различает перед собой широко открытые кристально-синие глаза. — кто бы мог подумать, что мне придётся будить тебя вот так ещё раз после твоего первого пирсинга! его гладят по щекам и беспрестанно называют по имени. хэви смотрит на плавающие в пространстве синие глаза и медленно расплывается в глуповатой, беспечной улыбке. — ди... ты... приехал... его руку берёт в тёплый плен чужая рука, и на его костяшках крепко сжимаются прохладные длинные пальцы. раздражённым шёпотом над правым ухом его, не подбирая выражений, называют мелким дураком и засранцем. где-то внизу напольные часы бьют полночь. и хэви снова верит в чудеса, потому что на рукаве куртки брата ослепительно белым блеском сверкает пушистая снежинка, которая не тает.