Добрым словом и пистолетом

Настоящий охотник бродит с ружьем, пока он жив и пока на земле не перевелись звери. Эрнест Хемингуэй

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСЕ СВОИ. Глава I. Кирпичный проезд 22/1

Королевство Дориат и Белерианд, Менегрот 12.09.490 г. 12 часов 46 минут

      Белег Куталион сидел за застеленным газетой рабочим столом и перебирал шестизарядный «Карсид». Револьвер самый обыкновенный — эта система стояла на вооружении всех дориатских подразделений и была в ходу у озабоченного сохранностью матрасов и карманов добропорядочного гражданского населения. Население не вполне добропорядочное свои пристрастия не афишировало, но полицейская статистика не без гордости сообщала: подпольный рынок Западного Белерианда выбирает недорогой и массовый «Карсид». Белег со своей стороны не видел причин поступать иначе.       Помимо простоты и надежности личное оружие было заслуженное, бывалое, но сохранилось неплохо и работало без осечек — в целом под стать владельцу. Имени у него не имелось, как не имелось у Белега расхожей военной привычки давать вещам имена, да и вообще излишне к вещам привязываться; но кое-какие отличия все же были: неизбежные царапины на корпусе, щербинки на полированной рукоятке, да пара замазанных, завощенных лишних дырок на ней же — следы давно снятой наградной пластины. Опять же, совершенно под стать владельцу.       Впрочем, если на револьвере приметы эти разглядеть было нетрудно, то с Белегом лично дело обстояло иначе. Со своей неопределенной серо-русой внешностью, неопределенно высоким ростом и легко изображаемой сутулостью, со скупыми жестами и негромким голосом он никогда не привлекал внимание — и это было важно в его профессии. А с недавних пор, сменив форму на неброский костюм и перевесив кобуру под мышку, он окончательно сделался совершеннейшим обывателем — еще одним из череды конторских работников и неудачливых коммивояжеров. И это по-прежнему было незаменимо.       Сыскное агентство работало третий день. Работало формально: ни посетителей, ни писем, ни иных по форме заказов не наблюдалось, и только соседи осторожно поздравляли при встрече, да нис Дорвэн заглянула лично — с поздравлениями и с вишневым пирогом на большом блюде псевдонарготрондского фарфора.       — Надеюсь, ваши дела быстро пойдут в гору, желаю вам интересных и успешных расследований и благополучия, — скороговоркой перечислила она и дала слово обращаться при любой необходимости. А заодно пообещала рекомендовать агентство всем своим знакомым.       На последнее можно было не рассчитывать. Милая нис Дорвэн жила в столице девять с половиной месяцев, и круг ее знакомств ограничивался их общими соседями, домовладельцем, молочником, почтальоном, а также посетителями и хозяином «Пекаря Нуньо» в соседнем квартале, где она работала с пяти до пяти каждый день.       Нет, обещание нис Дорвэн было искренним и трогательным, но ради успеха предприятия требовались меры посерьезнее. Помимо общего плана, помимо задействованных связей, долгих разговоров, споров, подсчетов и трат (на краткий обзор в «Деловом Дориате», на колонку платных объявлений в «Лесном вестнике», на ускоренную регистрацию в справочном бюро и сущие мелочи вроде визиток и пачки объявлений для расклейки) — помимо всего этого следовало просто набраться терпения. Потому что даже так, даже выведя за скобки последствия «той истории», скорого наплыва клиентов можно было не ждать. На все требуется время: на распространение новостей, на удивление, на сомнения, на, быть может, возмущение; а затем уже на то, чтобы первые смельчаки решились принести свои проблемы не в ближайший околоток, не в Полицейское управление и не в филиал одной из охранных фирм, где всегда рады проконсультировать клиента, исходя из текущего поминутного тарифа.       Все было ожидаемо. Потому то, что ни на второй, ни на третий день в Кирпичный проезд 22/1, квартира 6 («Меблированные комнаты г-на Гвириэля. Удобная кв-ра с 2 раздельн. спальн. Эт. 3/3. Электр-во, водопр-д, дрова. 90 брет./мес. Стол, услуги горничной по договор-ти») не потянулся ручеек потерпевших и пострадавших, не удивляло и не тревожило. За двоих страдал Турин.       — Хоть кто-то же должен зайти! Из любопытства! — на разные лады повторял молодой человек, лежа животом на подоконнике и высматривая среди спешащих горожан потенциальных обворованных, обманутых, шантажируемых клиентов.       Белег механически кивал, не поднимая глаз от сероватых страниц «Вестника».       Второй день прошел схожим образом. Турин бранился, попеременно дежурил у окна и возле подворотни, выбегал курить на проезд, возвращался мерить шагами приемную-гостиную и по одной выковырял из пирога все вишни. Белег читал, изучал счета, чистил оружие и выравнивал на столе канцелярские принадлежности. На третий день сдался.       — Вот что, — газета легла на изжелтевшее сукно между чернильницей и адресным справочником; Белег поднялся и подошел к окну. День в Менегроте стоял тихий и погожий, и, хотя через проезд в запущенном сквере угадывалось скорое увядание, осень в город еще не вступила. — Прогуляйся в центр. Походи, послушай. Загляни куда-нибудь.       Дважды говорить не пришлось: Турина как ветром сдуло. Уронило табуретку, смело с вешалки тертую шоферскую кожанку. Хлопнула квартирная дверь — к возможному недовольству соседа напротив, затем дверь парадной — к гарантированному недовольству господина Гвириэля. Молодой человек выскочил из подворотни, под возмущенный свист извозчика перебежал Кирпичный проезд и зашагал в сторону центра.       Идея открыть сыскное агентство возникла полгода назад. Белег тогда долеживал в госпитале и за неимением иного занятия размышлял о смутных своих перспективах. Возвращение на службу стояло под большим вопросом, а иного дела в его жизни не завелось: семьей он себя не обременил, состояния не сделал и всего имущества за вычетом квартиры (служебной), лошади (служебной) и кошки (приходящей) имел теперь пехотное обмундирование без знаков различий, но с четырьмя лишними дырками, пару чемоданов с личными вещами и коробочку с наградами. Оружие ему уже потом неофициально вернули вместе с официальными бумагами — увольнительным, банковской книжкой, а также справкой из военного трибунала: дело о дезертирстве было прекращено в виду отсутствия состава. Сюда же следовало добавить сильно подмоченную репутацию и звонкую малочисленность визитеров: в госпиталь исправно наведывался один только Маблунг.       — Ты главное поправляйся, а там как-нибудь разрешится. И с тобой, и с Турином, — ободряюще повторял он, кутаясь в слишком маленький и слишком мятый посетительский халат; Белег соглашался. Маблунг из всей их пятерки обладал самой впечатляющей неспособностью хитрить, и по его виду любой бы понял — дело дрянь.       Тем удивительнее было, что все действительно разрешилось. Самый очевидный план (раствориться в неспокойных землях Пограничья) остался не востребован. Самый неоднозначный — не получил шанса на обдумывание всерьез. Так себе перспектива найма в охранную контору — стеречь торговое представительство или маяться в чьей-нибудь приемной — тоже отпала. Белега выписали. Через пару недель отпустили Турина. Потом они оба были заняты душеспасительными разговорами и искали временное жилье, а уже потом провели три с лишним месяца в муторных и порой откровенно унизительных хождениях по казенным кабинетам. Но это было уже не важно.       — Теперь-то поделишься? Чем мы займемся на самом деле? — спросил Турин, когда дело было сделано, и они на ближайший год перебрались из трущоб Нового Заречья в достаточно приличный дом господина Гвириэля.       — Поделюсь, — отозвался Белег, насаживая на гвоздь рамку с первой во всем Белерианде лицензией на сыскную деятельность. — Теперь мы будем ждать.       Время было обеденное. Где-то там, в центре большого города, да и просто чуть в стороне от спокойного, немного потерянного среди глухих промышленных улиц Кирпичного проезда сейчас подходила пора — хлопали двери кафе, кофеен, рестораций и обычных лавок. Праздные горожане еще прогуливались по бульварам и паркам, работающие — спешили воспользоваться перерывом. Но здесь, в Дальнем районе, в это время всегда становилось тише: из проезда и с соседних улиц напрочь исчезали автомобили и груженые повозки, стихал фабричный гул, и только пешеходы чаще останавливались возле решетки сквера — там, где витой чугунный прут был отогнут в сторону.       Большой и красивый изразцовый комбинат просуществовал здесь пять лет. Этого хватило, чтобы по Белерианду прокатилась Нирнаэт, в Дориате сменилась мода, а владелец разорился — пришлось выставлять имущество на торги и бесславно возвращаться в заштатный Нан-Татрен. Ни здания, ни землю под ними выкупать не спешили, и все внутри медленно ветшало, а сквер вокруг сделался обычным прибежищем обедающих рабочих (днем), гуляющих парочек (вечером) и (по ночам) различных субъектов, назначающих встречи в удобном месте — вблизи от порта и от всегда оживленного западного выезда из города. Сейчас очередь была за первыми, и из зарослей привычно доносились приглушенные голоса, а в проходе через ограду образовался небольшой затор…       Политая герань в пестром глянцевом горшке — часть квартирной обстановки — посвежела и приободрилась. Белег приоткрыл ей окно, вернул на место бутылку из-под «Долмед №2» и осторожно присел на подоконник. Еще полдня прошло без новостей, без визитеров, без дельных сообщений.       Следовало чем-то заняться.       Можно было спуститься и заглянуть в почтовый ящик — но Турин уже трижды бегал к нему за утро и принес только счет из прачечной и купон на кофе в некой новой забегаловке. Можно было сходить перекинуться парой фраз с Идмо — он выполнял обязанности и дворника, и сторожа, и домового мастера — или с его женой, кухаркой ниссэн Авриль, или заглянуть к мастеру Сормасу — послушать от самых осведомленных окрестные новости. Наконец, можно было сдаться: просто спуститься во двор и зайти во флигель — там, перед залом, где столовались жильцы некоторых квартир, стоял в холле телефонный аппарат…       Белег щелкнул крышкой, спрятал хронометр под манжет и уже на ощупь подкрутил завод. Да, время было обеденное — но есть категорически не хотелось. Еще и утреннюю гимнастику пришлось прервать, когда скрутило в подреберье. Определенно, сегодня был скверный день. Определенно, следовало позвонить в госпиталь и записаться на прием.       — Не нравитесь вы мне, — обрадовал доктор Дарлас Курмин в прошлый раз, когда изучил исписанные бланки, приколотый к экрану лист рентгена и самого Белега. — Смещений нет серьезных — так, погрешность. Но и вместе с тем прогресса не наблюдаю. Нет, поймите, имейся срочность, я мог бы попытаться — попытаться! — ее извлечь. И меня бы даже оправдали, коснись что… Но срочности нет, а потому — можете одеваться — подождем осени. Даже ее середины. Не смотрите так, одевайтесь, — он отвернулся и сел за стол, потянулся к чернильнице. — Рекомендации мои будут прежние: набирайте вес, дышите, делайте гимнастику. Не перенапрягайтесь. Не голодайте. Нагрузки исключите категорически, про диету не забывайте… Ну и не нервничать, конечно. Пока так.       — А если я буду настаивать? — уже из-за ширмы спросил Белег, застегивая жилет. Срочности пока действительно не было, но кто знает, как долго продлится это «пока».       — На службу потянуло? — откликнулся доктор Курмин, и его тень встрепенулась на белом кафельном полу. — Опять хотите на передовицы? Некрологи ваши невостребованные так и лежат, будьте уверены.       Ответа не последовало, и доктор оборвал скрип пера и продолжил:       — Вы же, господин Куталион, не мальчик. Я к вашему здравомыслию взываю. Хоть в нем и сомневаются теперь… Да, скорее всего, уже сейчас все прошло бы благополучно. Но должной уверенности у меня нет. А я, повторяю в сотый раз, очень заинтересован в вашем случае и намерен описать динамику восстановления, а не неудачу в заурядной операции ввиду ее преждевременности. И не спорьте: заживление ран и общее восстановление организма — вещи разные. К тому же, будьте уверены, в нынешнем состоянии после вмешательства потребуется минимум пара недель госпитализации, а потом еще столько же вы будете шататься на ветру. А можно подождать и отделаться малой кровью: чик-чирик, дней пять в стационаре, и бегите, куда вас там долг зовет. Хотя спешки-то в вашем случае как будто и быть не должно?       — Значит, начало осени? — уточнил Белег, выходя из-за ширмы. До начала осени было больше месяца.       Доктор Курмин поджал губы, угрожающе наставил перьевую ручку.       — Середина. Приходите на прием в конце Иваннет. Понадобится — приходите раньше. Вот новые рецепты, этот — на случай «скверных дней». Не дурите — не стесняйтесь воспользоваться. И идите. Идите, господин Куталион, и возвращайтесь на размер побольше. На вас вон, пиджак висит…       По проезду загрохотала припозднившаяся подвода, вслед ей кто-то заругался, посигналил велосипедист. Напротив, вдоль ограды сквера, привычно расселись «кирпичники» со своими бутербродами — вперемешку эльфы и люди, в одинаковых следах ржавой пыли. Господин Гвириэль, тоже привычно, хоть часы сверяй, бежал к ним ругаться:       — Любезные! Здесь приличный дом, не столовая!..       Дверь квартиры прикрылась бесшумно, только тихо повернулся в замке ключ — привычку некоторых соседей вовсе не запирать днем двери Белег не разделял.       За минувший месяц они с Турином вполне обжились на новом месте. Комнат хватало, удобств — более чем, а с неудобствами можно было мириться. Сам дом, небольшой и трехэтажный, едва отличался от соседних: внизу коммерческие помещения с окнами-витринами, выше — квартиры. Из двора — запертого глухой стеной дома-близнеца, сумрачного и тесного, но зеленого, с цветником и кустовыми розами по центру — одна подворотня выводила на проезд, другая на Торфяную улицу; пустых квартир оказалось две и обе как раз под ними, а в остальных соседи подобрались самые разные, пестрые, но к новым жильцам отнеслись как положено — приветливо либо равнодушно.       Подходил и сам район. В стороне от центра с его лишними встречами, через мост от Заречья с его своеобразными обитателями; понадобится сходить — не далеко, не близко, минут тридцать и туда, и сюда. А здесь, во всем районе и конкретно «на Кирпичах», народу было много, но публика селилась мирная, занятая — служащие небольших контор, благополучные портовые и судовы́е, а в основном же мастера комбинатов, что в последние десятилетия заполонили всю западную часть города. Спрос на жилье был значительный, расценки ниже, чем в центре, а потому доходных домов настроили целые кварталы, в них охотно жили и местные, и приезжие при деньгах — очень кстати встречались люди.       — Слушай, ну внимания мы что здесь, что там, в тупике, что на Тележной привлекать не будем. А за лишние двадцать монет в месяц я и маленькую дырку в крыше, и придурь хозяина потерпеть готов!.. — шепотом аргументировал Турин, когда они уже изрядно походили по объявлениям и пора было бы решать.       — Готов, — эхом отозвался Белег, рассматривая в окно загустившийся сквер и прислушиваясь к тому, как над головой стучит, скрипит чердачными досками Идмо. Спорить с доводами не стал.       Потом, правда, последовала еще обстоятельная, тянущая на допрос беседа с господином Гвириэлем: ему очень хотелось получить с жильцов какие-нибудь рекомендации или выписки; на худой конец — услышать подробную биографию. Турин в этот момент в своей готовности к терпению ожидаемо поколебался, но в конечном итоге все уладилось в лучшем виде: и подходящая выписка у Белега в кармане нашлась, и обстоятельная история от самого Пробуждения господину Гвириэлю быстро наскучила. В конце концов, устная справка о нем самом у Белега тоже имелась.       Внизу, во дворе, было пусто. Мастер Сормас уже опустил жалюзи на окне своей парикмахерской и, судя по доносившемуся даже до лестницы призывному голосу жены, должен был вот-вот приступить к обеду. Из окна восьмой квартиры долетал разноголосый детский гомон, а на крыльце флигеля, прямо на ступеньках, уткнув носки сапог в бок спящему рыжему псу, сидел Идмо.       — Добрый день, — коротко поздоровался он, заметив Белега, и по привычке приподнял козырек затертой фуражки — в полинявшем околыше скорее угадывалась форменная зелень Границы.       — Добрый, — отозвался Белег, подходя ближе и облокачиваясь на перила.       Пес на его появление отреагировал сытым кряхтением, должным изображать лай; глаз открывать не стал.       — Хотя… добрый ли?.. — усомнился Идмо.       На коленях у него и рядом на ступеньках были разложены бумаги; левой рукой он помечал что-то карандашом, правой — с подвернутым, наполовину пустым рукавом — придерживал.       — Не сходится?       — Вроде того. Дебит с кредитом. Кредит с залогом, залог с перезалогом… — медленно проговорил, посмотрел на подытог и вдруг махом смел все, свернул кое-как и сунул за пазуху. Вместо бумаг вытянул папиросную пачку: — Ай, да что говорить!..       Папиросы в пачке гулко шелестели, покатались туда-сюда — Идмо встряхнул их, понюхал и сунул обратно, наклонился и потрепал пса по мерно вздымающемуся толстому боку.       — Новости? Какие у нас новости, а, Батон? Пожалуй, что и никаких… Ты ждешь чего?       — Остается.       Они замолчали, одинаково задумчиво глядя перед собой. Из флигеля звенело посудой, слышались голоса ниссэн Авриль и их с Идмо дочери, все более настойчиво тянуло едой. Белегу пришлось обойти крыльцо и встать подальше от окна.       — Это что такое?! — разнесся вдруг по двору пронзительный возглас.       Господин Гвириэль — невысокая щуплая фигурка в щегольском бархатном костюме — замер в проеме подворотни и негодующе всплеснул руками.       — Идмо! Опять это грязное, невоспитанное создание! Сколько раз я ставил вам на вид! — он быстрым шагом приблизился, остановился, обеими руками ткнул в спящего пса. — Я провожу работу, я приглашаю потенциальных клиентов отказаться от пагубной привычки кусочничать у нас под окнами и приобретать качественные домашние обеды! А тут!.. Да! Это сегодня никто не откликнулся, но если вдруг! если вдруг к нам пожалуют гости? Вот такая вывеска встретит их?! Господин Куталион, вот вы — здравомыслящий: подтвердите мои слова! Это ведь безобразие!       В ответ на тираду Батон потянулся всеми четырьмя лапами, широко и звучно зевнул и с клацаньем закрыл пасть. Господин Гвириэль отскочил в сторону.       — Вот! Именно об этом я и говорю! Невоспитанное грязное животное! А у нас тут женщины, у нас тут дети! Мальвис вообще боится собак!..       Идмо, не реагируя, глядел сквозь него, явно думая о чем-то своем.       На шум выглянула кухарка.       — Вот! Полюбуйтесь, Авриль! И это прямо на пороге столовой! Я молчу о том, что вместо того, чтобы сидеть просто так, можно прочистить слив в квартире господина Келентира! Я говорил с ним, проблема вернулась! Можно смазать ворота! Наконец, подмести лишний раз перед домом! Я не могу контролировать все сам, у меня встреча с краснодеревщиком, у меня встреча с обойщиком, завтра должны привезти образцы ковровых дорожек для парадных!.. И… Позвольте, а сколько сейчас времени? Полдень?.. Уже почти полдень! Ниссэн Авриль, куда вы смотрите! Давно пора приглашать наших жильцов на обед! Господин Куталион, а вы…       — У вас пятно на лацкане, — перебил Белег.       Господин Гвириэль осекся, скосил глаза и снова всплеснул руками.       — Прошу меня извинить!       Оставшиеся на крыльце проводили его взглядом, и ниссэн Авриль вздохнула, посмотрела на Белега и через паузу, через силу проговорила:       — Простите. Тяжко…       — Кому, — буркнул Идмо.       — Ну что ты, — она наклонилась, сняла с головы у мужа фуражку и нежно встрепала ему короткие, слежавшиеся волосы, — пойдем. Пойдем, а после обеда вместе посчитаем — готово все. И он потом прав: пора звать. Акдис! — она обернулась на дверь, крикнула: — Акдис, звони!       Из столовой донеслись тяжелые шаги, на крыльцо вышла нис Акдис — их младшая дочь (старшая, Эльнис, была замужем за командиром заставы и давно жила со своей семьей в Северном Приграничье; про среднюю говорили редко). Короткостриженая, сухопарая, молчаливая и не слишком приветливая, она исполняла обязанности горничной, судомойки, помогала матери на кухне, отцу по дому и ходила за покупками. Вышла, взглянула искоса, здороваться не стала; латунный колокольчик на длинной рукоятке пронзительно забился, зазывая жильцов на обед.       — Господин Куталион, — ниссэн Авриль проводила дочь укоризненным взглядом и снова посмотрела на Белега. — Может, вы действительно с нами? Сегодня суп с колбасками и судак по-бретильски…       Белег покачал головой, задержав взгляд на виднеющемся в проеме двери упорно молчащем телефонном аппарате, и вежливо отказался.       В квартиру он поднялся медленно, медленно же прошелся по комнате и остановился возле буфета. На полках рядами выстроились банки с тушенкой и консервированной фасолью, картонка с полудюжиной яиц, несколько пачек галет и начатая коробка супового концентрата («Готовые супы мастера Двурми. Польза и натуральный вкус в каждой ложке!»). Окинув взглядом это изобилие, он вытащил галету и вернулся за стол: вряд ли Турин задержится надолго.       Принципиально нового в газетных заголовках по-прежнему не наблюдалось. На Приграничье без перемен, условные союзники сидят смирно и зализывают раны, Ангбанд выжидает. Большая статья о смертных беженцах в Дориате сводилась все к тому же многословию «за» и «против», и ее Белег дочитывать не стал, перелистнул к сводкам происшествий. Но и там не нашлось ничего стоящего: пара уже привычных потасовок в Новом Заречье, драка в Клубке и ежевечерний биндюжный дебош в приснопамятном кабаке «Ивушка». Еще имелись три карманные кражи, две хулиганские выходки и одна незначительная автомобильная авария в центре города, да притягивала взгляд излишне подробная, излишне броская заметка о двух юных нис, напуганных неизвестным смертным, что справлял малую нужду на парадной набережной Эсгалдуина. (Сразу после Нирнаэт и размещения в Дориате первых беженцев по всем редакциям пустили настоятельную рекомендацию с самого верха: снижать градус при освещении инцидентов со смертными на территории королевства. Но с каждым годом и с каждым резонансным происшествием градус этот неизменно повышался).       На предпоследней странице афиша освещала новый сезон: танцевальные вечера, творческие встречи, осенний концерт блистательной ниссэн Аримэ… «По обе стороны Великого Моря» — это уже про выставку жемчугов «лучших коллекций Домов тэлэри и фалатрим», многочисленные анонсы к грядущему Празднику урожая. Поздравления, свадебные объявления, новорожденные… На последней странице объявления о без вести пропавших и столбик некрологов — все с Приграничья.       Кресло скрипнуло, сложенная газета шлепнулась в общую стопку.       Можно было сделать еще вот что: дойти до почтового отделения, а лучше сразу до Портового городка — там заинтересованные читатели доставали голодримские газеты, в том числе строжайше запрещенные. С другой стороны, не стоило оставлять пустую квартиру, тащиться к реке и преждевременно напоминать о себе в некоторых полезных местах. Главное, не стоило потакать нетерпению. И потому Белег никуда не пошел. Просто расстегнул пиджак, улегся щекой на сукно и обхватил себя поперек груди. Уличный шум поплыл, превратился к монотонный гул; затем стих вовсе и не беспокоил его ровно двадцать минут. А потом Белег рывком поднялся, сходил умыться и вернулся за стол — стал чистить револьвер.       За этим занятием его и застал топот на лестнице. Туриновы армейские ботинки отбили нарастающую чечетку, квартирная дверь распахнулась, ударилась о стену; на ней забилась, зазвенела латунная цепочка. Запыхавшийся молодой человек появился на пороге секундой позже и, переломившись, уперся ладонями в линялые колени галифе.       — Быстро, — заметил Белег, отложил разборочный ключ и осторожно наклонился за улетевшей паклей. — Прикрой дверь.       — Там!..       — Неужели наше первое дело?       — Там!.. — еще раз попытался Турин, но только задохнулся сильнее и закашлялся.       — Дверь, — повторил Белег, выбираясь из-под стола. Подстеленная газета шевелилась страницей бесплатных объявлений, и револьверные детали на ней грозили раскатиться.       Турин замотал головой, затем закивал, а затем шагнул вперед и с размаху ухнул кулаками в столешницу — ниппельные трубки, винты и прочая мелочь подскочили и блохами попрыгали на пол. Белег проглотил свое следующее предположение, проводил взглядом улетевшую пружину и поднялся.       — Что?