Глава IV. Случайные встречи
18 декабря 2023 г., 10:00
Сражение, которое потом назвали битвой Нирнаэт Арноэдиад, началось для Белега ранним летним очень солнечным утром, когда он, а с ним еще два десятка офицеров из Дориатской разведки и из Штаба вышли на передовые укрепления Эйтель-Сирион вместе с Фингоном и его командирами в ожидании условленных сигналов. Части под знаменами Хитлума и Дор-Ломина, под знаменами Митрима, Невраста и упрямого Дортониона, под голубыми знаменами Верховного короля; отряд под бело-золотым стягом Нарготронда, под цветущим на зеленом поле серебряным буком (пусть это было не знамя Дориата, а только сочиненный две недели назад штандарт отдельного экспедиционного корпуса, но и он взвился среди прочих) — войска эти стояли в предгорьях Эред-Витрин и в нетерпении ждали: гремело там, топало, скрипело колесами, стучало копытами, оковками сапог и ботинок, терлось ремнями, щелкало затворами, звенело россыпями патронов, лязгало проверяемыми на остроту саблями, кавалерийскими палашами, штыками и пиками целое великое армейское море; люди и эльфы в нетерпении озирались, прислушивались, вглядывались в далекий горизонт, подбадривали друг друга окликом и шуткой, сосредоточенно молчали, молились, смеялись, сверялись в последний раз с картами, приветствовали знакомых, прощались с друзьями, пели, курили, трепали ободряющей хозяйской рукой по холкам лошадей, по стволам орудий, по кузовам бронемобилей… Ждали.
Сигнала все не было. Адъютанты, посыльные, связные сновали туда-сюда, командующие частями и родами войск уходили проверять своих и опять возвращались; Фингон листал донесения, отдавал последние какие-то распоряжения и все смотрел: вниз на видимые отсюда армейские порядки и дальше — на тревожно курящийся вершинами Тангородрима северо-восток, на восток и почему-то на юг. Белег, выждав, подошел к нему, положил на парапет бастиона новую фуражку с новой, тем же серебряным буком отмеченной кокардой и спросил негромко:
— Кто-то еще запаздывает?
Фингон улыбнулся: вскинул голову, посмотрел чуть искоса и улыбнулся — сначала только глазами, а потом всей широкой своей мальчишеской, озорной улыбкой. За нее одну его можно было полюбить сразу. Но его вообще любили. Даже те, кто напоказ снисходительно называл «славным малым», отзывался небрежно и ставил под сомнения те или иные способности «молодого», как его всё еще звали, Верховного короля — все они тоже в конечном счете признавали, что Фингон им как минимум симпатичен. Не прикладывая усилий, не делая осознанных шагов, он действительно мог понравиться с первой встречи и с первого взгляда.
— Вы разве не в курсе, господин полковник? — спросил Фингон с той же открытой улыбкой.
Это было и хорошо, и не очень. Работать непросто, порой трудно, порой через силу, через раздражение, противостояние, через хорошо скрытую иной раз враждебность — но всегда увлекательно было с его отцом: Голфин обладал не только исключительным умом, прозорливостью и пониманием в самых разных вопросах, он владел и тонким искусством беседы, в которую легко вплеталась игра смыслами, значениями, подтекстами. И раздражительный Гилрэс, и спокойный Аймо, и посольские, а особенно Даэрон, признавали: говорить с Голфином — как с умелым противником фехтовать на ненадежном льду. Фингон же был приветлив, обаятелен, а вместе с тем предельно открыт и обезоруживающе прям.
— Ручеек новостей из Гондолина всегда был скуден. В последние месяцы пересох вовсе. Вряд ли это случайность.
— Ха! — выпрямился Фингон и весело, сильно хлопнул ладонью по краю парапета. — Скажу брату, чтоб и впредь следил за своими водными коммуникациями! А с другой стороны — может, больше и не понадобится?..
Белег не стал отвечать и только кивнул, принимая такой ответ, Фингон еще раз усмехнулся, все так же озорно прижмурился, а потом оба повернулись и стали смотреть вниз, на войска. Вскоре прервалось и это: откуда-то сзади, из рядов построек во дворе цитадели, донесся шум оживления, пробежали ветром шорох и оклики, послышались в них слова «король», «гонец» и «наверху»; Фингон, вскинувшись, всколыхнувшись весь, порывисто повернулся навстречу этим голосам и этому движению — как раз чтобы увидеть взбегающего по ступеням офицера. В темно-синей форме непривычного, немного старомодного по митримским меркам кроя, с нашитым на рукаве шевроном — солнце, луна и алое сердце, — он тоже увидел короля, замешкался на мгновение, словно раздумывал, не обнять ли прямо здесь, на месте, но с собой совладал — шагнул вперед и торжественно опустился на одно колено, протянул густо запечатанный сургучом пакет.
Вокруг слитно качнулись, приблизившись, окружив Фингона еще более плотным кольцом. Посланника он сам уже дернул за плечо, заставляя подняться, и без слов, но крепко, дружески это плечо стиснул. На камни бастиона посыпались в нетерпении ломаемые крошки сургуча, клочки коричневой бумаги. Фингон влет пробежал написанное, замер на мгновение — прикрыл глаза, выдохнул как будто, а потом снова вскинулся и оглядел вокруг себя.
— Друзья… Пришел! пришел день!..
Потом воодушевление в Эйтель-Сирион все же схлынуло: с востока по-прежнему не было ни условленного сигнала, ни каких-либо вестей. Выстроенные порядки внизу нетерпеливо ворочались, все пытаясь разглядеть на горизонте что-то кроме далеких клубов дыма. С бастиона не было видно и зеленого штандарта с буком, но Белег знал, где он находится, и часто смотрел в ту сторону: скрытые деревьями пять сотен стрелков, а среди них и Маблунг, ждали там вместе со всеми.
К полудню ничего не поменялось.
Наконец Фингон, явно только силой воли удерживающий собственное беспокойство и собственное нетерпение, решил спуститься и проехать перед крепостью.
— Перепоручаю вас, господин полковник, — произнес он на прощание и сделал знак стоящему здесь же Танвэ — Танну Алвину, начальнику хитлумской разведки; тот сопроводил свое «так точно!» многозначительным кивком. — Как начнется — не пренебрегайте его указаниями, иначе король Тингол никогда нам этого не простит!
И он безо всяких церемоний протянул Белегу руку, тряхнул от души, хлопнул по плечу. А потом повернулся и пошел к лестнице и дальше почти бегом — перепрыгивая через ступеньки, спустился во двор, где подвели уже белого, с посеребренной сбруей, с лазоревой попоной коня. Офицеры на бастионе потянулись следом, и Белег вместе с Танном посторонились, давая дорогу. Белег оглянулся: Фингон уже был в седле — воодушевленный, с сияющими глазами, с подрагивающими в нетерпении, как у хорошей охотничьей собаки, ноздрями; он озирался, глядя, как быстро собирается вокруг конная свита штабных, адъютантов, высших офицеров, порученцев и телохранителей; махнул рукой и, шевельнув поводья, послал коня с места длинным красивым прыжком; золотые жгуты аксельбантов на синем его мундире забились, закачались в разные стороны, и уже из арки снова донесся тот самый возглас:
— Пришел день!
Таким Белег его и запомнил.
…Закончилось все через девять дней.
Вернее, сама битва, как сосчитали потом, длилась семь дней, а потом еще долго тут и там продолжались стычки, сопротивлялись обреченные гарнизоны Химринга, Барад-Эйтель, Эйтель-Иливрин и других крепостей, а отряды из Ангбанда вырезали попадающиеся на пути деревни в Хитлуме, Митриме и Дор-Ломине. Но для Белега все закончилось на десятый день.
— Белег Куталион! — криком позвал кто-то по имени, и Белег вдруг обнаружил себя.
Обнаружил сидящим на краю закиданной сеном щелястой незапряженной телеги — оглобли торчали криво, на одну был насажен порванный хомут. Позади на телеге, деревянно вытянувшись, лежали бок о бок двое с закрытыми лицами; рядом, макушкой упираясь Белегу в бедро и судорожно вцепившись в его руку, в бреду умирал третий — сильно обгоревший немолодой хадоринг с саперными топориками в уцелевшей петличке; он потом так и не пришел в себя, не назвал ни имени, ни части, похоронили его на границе с Дориатом в одной из нумерованных могил.
— Белег Куталион! — снова позвал кто-то, и Белег, будто просыпаясь, медленно поводил взглядом.
Вокруг было что-то вроде малоупорядоченного лагеря: стояли армейские фургоны и передки́, такие же убогие телеги и крестьянские повозки, испуганные кони, побитая техника; сновали вокруг грязные, закопченные, перемотанные бинтами и тряпками эльфы и люди; кричали, звали, стонали и плакали.
Белег тупо потряс головой, взялся свободной рукой за прошитый болью затылок и посмотрел на себя: понял, что весь от макушки до подметок покрыт черно-бурой коркой — из ссохшейся, колкой, гарью и густым железом пахнущей земли. Земля эта была везде — на коже, на одежде, под одеждой, вместе с кровью в ушах, во рту — во рту она потом еще долго скрипела на зубах, когда его начинало вдруг выворачивать все тем же землисто-бурым; земля была и в карманах, доверху набилась в сапоги — сапоги, как оказалось, были чужие, франтоватые кавалерийские, на два размера меньше, чем следовало, и снять их потом не вышло, пришлось резать. Форма, вся посеченная и протертая, осталась своя, но пуговица на кителе уцелела единственная — на нагрудном кармане; там, внутри комочка спрессованной земли, позднее обнаружилось сплюснутое обручальное кольцо, а на нем выведенное тенгваром «К и Э — навсегда».
— Белег Куталион! — в третий раз услышал он, и тут кто-то остановился прямо перед ним, тряхнул сначала за плечи, а потом ухватил за отвороты кителя. — Братишка! Эй! Ты слышишь меня? Не видел? полковника Куталиона! Разведка, он…
Заскорузлые, в корку превратившиеся отвороты нового рывка не выдержали и просто отломились, оставшись у Маблунга в кулаках. Он тупо посмотрел на них, снова на Белега и — ахнул.
Потом уже, когда, полнясь новостями, сводками, все прибывающими деталями произошедшей катастрофы, прошли недели, а потом и месяцы, удивляться получалось только одному: не безлошадной телеге, не так и оставшемуся без хозяина обручальному кольцу, не чужим сапогам. Удивительно было только то, что те девять дней — от уезжающего верхом Фингона и до того первого оклика в беспорядочном лагере на самой границе Бретиля — те девять дней так и остались начисто стерты у Белега из памяти.
***
17.09.490 г. 00 часов 27 минут
В клумбе росли георгины и астры. Но они были еще молодые, недавно высаженные к осеннему цветению, к скорому празднику, распускаться только начали, и потому клумба больше зеленела этакой пышной свежей кучей, а под кучей скрывалась мягкая после перекопки, после ночного дождя земля — упасть в нее было не опаснее, чем свалиться на взбитую перину. Саэросу просто не повезло. Тех, кто в момент взрыва в кабинете оказался в ловушке стен среди разлетающихся осколков, жестоко раскидало по сторонам и в лучшем случае посекло стеклом и щепками. Саэроса же, по всему, должно было просто скинуть в эту зеленую кучу и самое страшное — наградить ушибами и ссадинами, тем более и падать-то со второго этажа было всего ничего. Белег сидел там же, в клумбе, — сидел прямо на земле, окончательно смяв и астры, и георгины, и смотрел на свой посеревший от пыли, только недавно обруганный пиджак. Получалось, это был уже второй пиджак, загубленный за сутки. Хотя сутки-то уже закончились и, если так судить, отсчет можно было обнулять… …может, дело было в том, что Саэроса взрывом просто оглушило и выкинуло наружу уже безвольного. Может, оглушило еще раньше — еще когда он корчился на полу под голос того, что говорило устами безвестного письмоводителя. А может, все опять возвращалось к тому самому безжалостному невезению. Что и говорить: второй раз за год упасть с ничтожной высоты и сразу свернуть шею — как тут обойтись без очень большой неудачи?.. Хотя календарный-то год тоже закончился, и получалось, что и этот отсчет можно было обнулить… Голову прошило такой болью, будто от виска к виску продернули и провернули раскаленную спицу. Белег схватился за землю, его куда-то повело, но куда — он уже не понял, потеряв и равновесие, и ощущение самого себя; все потонуло в черноте и небытии, и длилось неизвестно сколько, а прервалось так же внезапно — вспышкой, ощущением бесконечного падения, облегчением, которое само по себе было болью, но болью иного рода, и еще чем-то — будто в лицо повеяло то ли отгремевшей грозой, то ли прохладой весенней ночи. — …сейчас!.. Сейчас пройдет! Когда Белег глаза открыл, плеснуло снова — новой вспышкой, слепящей бездонной синевой. Он зажмурился опять, а когда глаза все-таки открыл, обнаружил, что лежит навзничь, а над ним, крепко удерживая его голову маленькими и сильными своими руками, склоняется Лютиэн. — Все? — Кажется… Она отпустила. Опустила руки, помолчала. Потом, осмелившись, потянула расстеленный в клумбе пиджак, посмотрела и вздохнула судорожно, но не зажмурилась. Нащупав опору, Белег кое-как сел и протянул руку — привлечь к себе, чтобы она, как в детстве, когда нашалила где-то и прибежала к кому-нибудь из них укрыться от мнимого отцовского гнева, прильнула и уткнулась лицом ему в грудь… Но она обняла сама. Наклонилась, обхватила и сама прижала крепко — не детским уже незнакомым жестом. Теперь обнаружилось, что вокруг вовсе не пусто и не тихо. Словно спала пелена, словно подняло плотный накрывший Белега колпак, и ясно стало, что вокруг и кричат, и зовут, и просто переговариваются, переходят-перебегают туда-сюда вдоль припыленной, расцарапанной стены с покалеченными окнами. Несли носилки, сматывали в бобины мокрые брезентовые шланги, оскальзывались в натекших лужах, отбрасывали в стороны куски выломанных рам, куски мебели, тряпки, выкатившиеся из побитых цветочных горшков земляные комья; сверху тянуло дымом и гарью, что-то гремело, стучало, трещало, парусило тканью — и кричали, кричали, кричали… — Не вставай резко, — предупредила Лютиэн и поднялась на ноги вместе с ним. Взрывом его отшвырнуло под большой стол — и его, и Турина. Стол, на счастье, оказался слишком крепок и слишком тяжел и от удара только треснул — шкафы от этого же удара смяло, они частично сложились, частично осыпались полками, книгами, подшивками. Но дубовая столешница выдержала, еще и поймала часть осколков, и они намертво засели в ней, местами пройдя почти насквозь. Белега если и оглушило, то на несколько секунд, не больше. Он выбрался и огляделся, перевернул Турина: молодой человек был без сознания, но как будто цел и почти невредим — на шлепки по лицу сразу отозвался мычанием и замотал головой. Наверное, именно ради этого момента и стоило годами таскать с собой памятное наследство: после колкой реплики Саэроса Турин от окна отошел и, защищаясь от обиды с детства привычным способом, безотчетно нацепил отцовский шлем. Рядом в быстро растущей луже без движения лежал Нолмэндил; остальные — Орофер и Ордиль, Марондил и Конмал, его сотрудники, конвойные, доктор Адвэллион, бывшие ангбандские пленники — все они ворочались на полу или тоже лежали недвижными кулями; кто-то пытался подняться, кто-то стонал, кашлял и звал на помощь. Доктор Игливин, дергая рассеченным подбородком по пиджаку на плече, склонялся над кем-то, бормотал сквозь стиснутые зубы; а над всем этим в клубах дыма, держась за щеку, стояла Галадриэль — ее, похоже, успели прикрыть, она поднялась самой первой и теперь оторопело, оглушенно смотрела по сторонам. Хватаясь за стену, Белег добрался до порога. Дверь в холл с петель сорвало начисто, разорвало, и нижняя половина ее уверенно горела в груде перевернутой и уже занимающейся мебели. Под испуганные возгласы и нестройный топот из утонувшего в дыму холла возник дежурный с поста, замер, уставившись на развороченную дверную коробку, а одновременно с таким же возгласом вбежал кто-то с другой стороны — из внутренних помещений управления. Тут и стало ясно, что во всем этом разгроме, в хаосе, среди раненых и оглушенных нигде не видно Саэроса… Белег перешагнул низкий бордюр клумбы и подал руку Лютиэн, та подобрала юбки и перепрыгнула на усыпанную осколками дорожку. — Где Диор? — За рекой. С людьми. — Хорошо. За спиной в общем шуме приметно захрустел гравий, и Белег обернулся: от внутреннего входа в управление бежал Турин — бежал, прижимая к груди белый сверток. — Вот! добыл! — он остановился, протянул; лицо у него было в мелких кровящих царапинах, куртку грубой кожи тоже изрядно посекло, но и только — как и шлем, она явно уберегла от чего похуже. — Что это? — Что?.. Простынь… Накрыть. Ты просил. — Я? — Ну да… Белег забрал сверток, развернул — тот действительно оказался простыней с фиолетовым больничным штампом. Вернее, не больничным. — Я сам. Щуплого и невысокого Саэроса он один вынес из клумбы на незатоптанный газон, уложил там и накрыл. Турин ждал, переминаясь и явно подыскивая что сказать, но столь же явно слов не находил. Потом встрепенулся — подхватил с земли брошенный пиджак. — На вот. Держи, — сразу уловил несогласие и добавил: — Лучше бы надеть. Белая рубашка под жилетом в общем была цела, но вся пестрела пятнами — черными от земли, зелеными от травы, красными. Белег бегло осмотрел себя, ослабил галстук, поправил кобуру и тут осознал кое-что еще: порезы на лице, на шее, на руках не кровоточили и даже не болели, не болели разбитые костяшки, но это ладно — ушла боль из груди. Не свежая боль, не от нынешних ушибов, не убаюканная мазью сестры Ниниан — нет, ушло то, что уже несколько месяцев как поселилось глубоко внутри, за ребрами, давая знать о себе то судорогами, то вдруг сбившимся дыханием, то просто внезапной резкой болью, а чаще — ноющей, привычной, ставшей незаметной почти, как тень, как старый, рубцующийся шрам. Белег положил ладонь на ребра и на пробу вдохнул-выдохнул, убеждаясь в правдивости своих ощущений, и взглянул на Лютиэн, а та поняла: чуть улыбнулась, чуть озорно пожала плечами — теперь уже привычным жестом нашалившей девчонки. Он не сказал ничего, только встряхнул и все-таки натянул пиджак. — Белег!.. — громко позвали со стороны дворца, со стороны выхода из управления — за окликом бежал Аэрвил Диарман, капитан разведки. Одновременно и уже безо всякого к ним интереса подскочил кто-то из дворцовых, едва остановившись, взглянул на Саэроса, выругался и поспешил дальше с непонятно к кому обращенным возгласом: «Быстрее, быстрее! Тут еще один!..» — Белег, поднимись скорее! — Аэрвил перешел на шаг и остановился как будто в неуверенности: — Тебя Ордиль зовет… Белег взглянул коротко, обернулся на Турина. — Останься с принцессой. — Хрена с два! — выпалил тот почти одновременно — словно ждал чего-то такого и уже заготовил ответ. — Что? — Ты услышал! И не подумаю — хрена с два. У принцессы хватает охраны. Он непривычно требовательно уставился на Лютиэн, и та, соглашаясь, просто наклонила голову. — Идите. Я посмотрю — дождусь, чтоб его забрали. — Мне нужно поговорить с твоей матерью. — Она у себя. Но… ты видел. Не слышит как будто. Не отвечает… Хотя я не… не… не знаю, — она не договорила, сморщилась и нахмурилась, словно пыталась сформулировать, уловить что-то важное и не смогла. — Пойдем вместе? — Белег, пожалуйста, это важно… — снова позвал Аэрвил, и тут наверху в перекошенном оконном проеме появился сам Ордиль — в порванном мундире, с исцарапанным лицом, кровью в волосах и кровью на руках. — Белег Куталион, мне нужно спуститься самому и умолять тебя?! Внутри, на лестнице, им встретились четверо санитаров — несли две пары полностью накрытых носилок; с носилок капало, оставляя почти непрерывную дорожку крупных алых крапин. Белег и Турин посторонились, и Белег оглянулся на лестницу, на пустующий внизу пост — его заменило сплошное оцепление со стороны Лучного поля и усиление уже наверху, прямо перед входом в управление. Бежать из кабинета в сад этим путем было бы долго, да и пустой пост он как будто не видел — в отличие от изувеченного холла наверху. Спрыгнул прямо из окна?.. Он потер висок и взглянул на свои туфли: они были в земле, но после сидения в астрах и георгинах это ни о чем не говорило. — Подойди пожалуйста, окажи любезность, — обернувшись на шаги, непривычно нервным голосом позвал Ордиль, когда Белег задержался — остановился у окна и убедился, что трава внизу хорошенько примята. Точно, спрыгнул. — Пообщайся. А то выходит, у меня недостаточно авторитета, — и, хромая, демонстративно отошел. Нолмэндил, без кровинки в лице, лежал почти на том же месте на каких-то тряпках и вот те как раз пропитались насквозь. Что именно произошло, было не видно под расстеленным шерстяным одеялом, но судя по лоскутам рубашки, по обрывкам санпакетов, бинтов и марлевых перевязок и, главное, по отброшенному в сторону расщепленному и мокрому куску дверного косяка, ничего хорошего. — …вы не слышите меня, я не пойму? — откровенно злясь, проговорил доктор Курмин. Вместе с двумя ассистентами он стоял рядом на коленях и делал инъекцию, одновременно продолжая спор. — Каждый раз одно и тоже. Как с детьми… — Позвольте, доктор, — Белег опустился рядом с ним. — …а потом будете требовать от меня чудес? — Как обычно. Доктор отвечать не стал, только, закончив, сделал знак ассистентам и поднялся, первым отошел в сторону, где еще над кем-то склонялись доктор Адвэллион и врачи из госпиталя. — Белег… — не открывая глаз, позвал голдо. — Я здесь. — Твой… наследник… доверия не… — К делу. — П-позвони… тетке. Тетя Иль-ми-вэль. Спроси номер в салоне… в… — В музыкальном, я понял. Дальше. Что говорить? — В карты вы… играл и… П-по ситуации. В отпуск… или… уволился. Вещи… Нолмэндил говорил едва слышно, прерывисто, глотая окончания и сбиваясь с дыхания; дышал поверхностно и глаза не открывал — глазные яблоки дергано катались под дрожащими веками. — Вещи… надо оставить… Главное, п-про карты. — Все? Тут он глаза все-таки приоткрыл, посмотрел мутно, теряя фокусировку. — Даль-ше… сам решай… С гномами не тяни… те — опасно. П-правда. Полагаюсь на… чутье… твое. Раз глупо так… Через минуту к лестнице понесли еще одни носилки. Доктор Курмин молча пошел рядом, вообще ничего больше не сказав и даже не взглянув, и только сосредоточенно смотрел перед собой и делал какие-то пассы пальцами-ладонями — то ли просто собирался с мыслями, то ли готовился резать и шить. Белег обернулся к Ордилю: тот стоял в стороне возле возвращенного на место рабочего стола, тасовал личные карточки с фотографиями и слушал собравшихся рядом офицеров. Взрывом на месте убило командира поста, Халькона и самого безвестного ряженого курьера, имеющего все шансы безвестным и остаться. Письмоводителя, если он действительно таковым являлся, сорвало от стула, и он умер спустя несколько минут, несмотря на все жгуты и все старания доктора Игливина снова его удержать. Женщина осталась жива, отделавшись переломанным хребтом: ее уже унесли, не став ни надевать ремни, ни просто как-то связывать, — недвижную, беспомощную, плачущую. Доктор Игливин, какой-то совершенно выжатый, опустошенный, стоял в стороне и с отсутствующим видом смотрел то ли на опрокинутый металлический стул, то ли на все еще застегнутые на его подлокотниках наручники. — Ну что? — сухо спросил Ордиль. — Надо отправить кого-то в музыкальный салон. Кто быстро сориентируется и не скажет лишнего. — Разрешаешь? — Чем быстрее, тем лучше. Ордиль оборвал следующий явно не по делу вопрос, оббежал взглядом своих офицеров. — Итлин! Нармаса сюда. Майор Нармас, бывший начальник агентурного отдела Северных рубежей, несколько лет назад перевелся в столицу и теперь работал по части общего стратегического планирования и оперативной разработки. — Если голдо своей смертью добавит нам забот, то это только из-за дурости и упрямства. Оно имело смысл? — все-таки уточнил Ордиль, когда явившийся Нармас обменялся с Белегом коротким рукопожатием, выслушал его, выслушал указания самого Ордиля и так же мгновенно исчез. — Скорее нет. Проанализируй уровень доверия к себе. Ордиль неопределенно хмыкнул. Белег отвернулся к окну, ничего добавлять не стал. Внизу на носилки только что уложили Саэроса, Лютиэн поправила простыню и отступила в сторону, где, держась за голову, застыл потрясенный вице-казначей господин Варнистэ, рядом расплакалась глава финансового управления госпожа Миритан, оцепенел личный секретарь Саэроса и стоял пыльный всклокоченный Орофер — чернее тучи. — Опознали кого-то из троих? — Нет. Курьера твой голдо видел в Митриме. Но и только. — Выходит, залетные?.. — на ходу сделал вывод Турин. Пока Белег говорил с Нолмэндилом, молодой человек отстал и вернулся в холл; оттуда уже унесли бесчувственного Марондира с перебинтованной пробитой головой, унесли троих конвойных, уговорили лечь и Конмала — у него к ранее перевязанной прокушенной руке прибавилась скверно раздробленная. Ордиль неохотно, но ответил: — Есть такая вероятность. Сразу не опознали, будут сличать в морге. На результат не рассчитываю. — Есть движение к Границе? — Ничего примечательного. Беспокойно на нивримских рубежах и в Бретиле, но все в пределах обычного. — Пф-ф, тогда я ничего не понимаю! Если это ангбандская комбинация, то готов признать — ловкая. Но тогда и самое время вломить всей силой! И где?!.. Ордиль снова помолчал, даже не нахмурился, но на Белега взглянул коротко и холодно. — Турин, — обернулся Белег, — ты не мог бы позвать Орофера, Руиндис и Роглина? И Берена, если он появился. Молодой человек замер на вдохе и поджал губы, несколько секунд сверлил их обоих тяжелым взглядом, но сдержался: вытянулся, громко стукнул пятками и точеным движением козырнул. — Так точно, господин полковник! Разрешите исполнять, господин полковник!.. Когда акцентированный чеканный шаг стих на лестнице и у открытого окна они остались вдвоем, Ордиль помолчал, а потом вдруг сообщил: — Не питай иллюзий. — Посмотрим. — На что? Я говорю с тобой только потому, что этого требует дело. — Я понял. Этого достаточно. — А больше ты ничего не понял? — Что не ошибся, и ты справляешься сам. — Да что ты? — повысив голос, Ордиль развел руками, приглашая взглянуть по сторонам. — Топорная издевка. Не в твоем стиле. — В целом. — Еще лучше. Когда это мы мыслили такими категориями? Король мертв, в столице уличные бои, во дворце взрывы, с минуты на минуту ждем большую войну непонятно с кем, но в целом да, разведка работает хорошо! Как там в той голодримской песенке: ваш сын промочил ноги на прогулке к морю, а в остальном, моя милая леди, все прекрасно!.. На них обернулся доктор Игливин, встретился взглядом и смутился, стал хлопать себя по карманам, смотреть на часы; к нему подошел доктор Адвэллион, и они отвернулись, о чем-то тихо заговорили. Белег без слов взял Ордиля за локоть и потянул в сторону, ко входу в основную часть управления; на пороге тот остановился, как заартачившийся конь, несколько секунд молча сопротивлялся, но все-таки уступил: сам Белега отодвинул, сам толкнул дверь и вошел первым, на ходу сделал знак вооруженным дежурным и ждущему здесь же лейтенанту Итлину. — Турамбара и остальных встретить и сразу проводить. Они прошли длинным коридором мимо вереницы дверей — те несколько раз открывались и закрывались, спешно выходили офицеры с кипами карточек, штатские знакомые лица; под усиленным конвоем провели господина Дорвандуила в наручниках — увидев Белега, он вскинулся, за что получил тычок в спину и снова сник. Капитан Аэрвил вывернул откуда-то почти бегом и сразу бросился к ним, но Ордиль остановил: — Ждет десять минут? — и Аэрвил отстал. Кабинет начальника разведки, его заместителя и общая приемная перед ними находились в отдельном закутке, и теперь здесь тоже стояли двое дежурных с винтовками. Обстановка внутри самого кабинета не менялась десятилетиями, если не больше — та же мебель, то же ее расположение, те же запертые шкафы и обезличенные карты на стенах. Иногда в отсутствие Белега хозяйственная служба под присмотром Ордиля или Халькона на свой страх и риск красила там что-то, меняла подоконники и плинтусы, но и тогда общий вид оставался прежним. Тем страннее было увидеть кабинет преобразившимся полностью. Светло-бежевые стены позеленели; мебель, частично новая, стояла теперь совершенно иначе, паркет по большей части скрылся под темным тонким ковром; заменили светильники и люстру, карта спряталась не за шторами, а за деревянными ставнями под замком, и в открытой двери второй комнатки виднелись не ширма с кушеткой и не платяной шкаф, а кожаный диван и обеденный стол. — Не нравится? — спросил Ордиль. — Почему же. Хорошо. — И все? — Что-то еще? Нужно спросить о причинах переезда? Ордиль снова неопределенно хмыкнул и прошел к рабочему столу, сел там в кресло; Белег остановился перед застекленной рамкой — на стенах теперь с ровным шагом висели увеличенные фотографии дориатских видов, а вот на окне стало пусто — все цветочные горшки переехали в приемную. — Мы с тобой никогда не были друзьями, — снова заговорил Ордиль. — Скорее всего, и приятелями не были. Но не думал, что за столько лет я не заслужил того, чтобы со мной просто не переговорить. — И это тебя обижает. — Скорее раздражает. — В твоем случае одно и тоже. — Хорошо! Пусть обида. Немного больше эмоций, чем следовало бы. Но скажешь, я не имею право? Считаешь, в твоем взбрыке не было лишка эмоций? — Возможно. Не настолько, насколько тебе кажется. — Насколько же? — Если бы я переговорил с тобой, ты пошел бы к Маблунгу. Быстро бы я не уехал. — К Маблунгу? Не к королю? — Оспаривать мое решение у короля ты бы не стал. Саэрос в больнице. Только Маблунг. Дальше он сам. — Допустим! И поэтому лучшим решением было походя обронить, что отъедешь, бросить на меня все дела и умчаться, никому ничего не пояснив? — Я пояснил Халькону. Ордиль замер только на мгновение. — Почему ему? — Он не спорил. Тебе пришлось бы прямо приказывать никуда не выходить и никуда не звонить. — Позвать кого-то можно и через дверь!.. — Именно. Ты позвонил жене Халькона? — Еще нет! Ордиль рывком поднялся, сморщился и ухромал в соседнюю комнату — стал там чем-то шелестеть и стучать, продолжил уже оттуда: — Допустим. Допустим, в этом был определенный смысл. И даже так называемая «операция „Дор-Куартол“» какой-то смысл обрела. Но это… — из распахнутой двери раздался плеск, — неужели неочевидно было, к чему все это приведет? Я не про партизанство, я про то, что ты здесь оставил: город, управление, все планы, все мы? В конце концов, то, как все это воспримут? Я даже не про себя. Даже король только в начале был в недоумении, потом уже в бешенстве. Как это можно было не учесть?.. За окном в парке стало спокойнее: уже никто не бегал, не было никого из пожарной команды, из госпиталя или дворцовой медслужбы; уже убрали все крупные фрагменты того, что повылетало из окон. Стояли цепью стрелки внутренних войск, быстрым шагом прошли мимо них Руиндис, с ней кто-то в лейтенантских погонах и, обгоняя их, Турин. Белег прислонился к оконной раме и потянулся ослабить узел галстука, но обнаружил, что тот и так спущен почти на грудь. — Действительно. Как. Ордиль уловил: выглянул уже умытый, в свежей рубашке; посмотрел без удивления, в лице не переменился, но выдал себя голосом. — То есть?.. Значит… И почему же? Белег неопределенно пожал плечами. — Может, это тебе надо было усыновить мальчишку, не королю? Запахло то ли одеколоном, то ли каким-то лосьоном. Ордиль застыл, сделавшись отражением в черном стекле, ждал и прижимал к лицу красно-бурый ватный комочек. — …принципиально это вряд ли бы что-то изменило, но внесло бы ясность. Ты не находишь? Запах доносился мудреный: ненавязчивый, но сложный, составная древесно-пряная смесь, что-то кедровое, немного пихтовое, с нотами гвоздики и тревожной сырой земли. Хотя… Хотя нет: землей скорее пахло из окна или, вернее даже, от самого Белега — извозившегося в клумбе с георгинами и астрами… — Ты удержался даже после Нирнаэт, а тогда это хотя бы было понятно. Но мальчишка? Понимаю, своеобразного обаяния у него не отнять. И как объект влияния он ценен. Но зачем так сокращать дистанцию? За тобой не водилось, ты же в привязанностях давно устоялся. Ордиль хорошо держал лицо. Ни губы не поджал, не побледнел, не стиснул кулаки и вообще говорил ровно и спокойно, с умеренным интересом, с легкой ленцой, как всегда отлично умел, если задавался такой целью. Слово за слово, он неспешно подошел вплотную — глядел в упор с затаенным, хорошо скрытым напором, а Белег привалился к стене и рассматривал его в оконном зеркале. — Ты во мне разочарован? В разведку он пришел очень давно — пришел сам и очень юным. Позднее уже выяснилось, что родителей его матери Белег знал еще по Озеру, а родителей отца встречал здесь — в разъездах по Дориату. Но на них свежеиспеченный выпускник еще не Академии, а первой Военной школы королевства ссылаться не стал. Тогда, после церемонии, завершившей обучение одного из первых ее наборов, выпускников должны были разбирать в разные военные службы и соединения — кто-то шел по знакомству, кто-то договаривался сам, кого-то заманили, приметив еще во время обучения, а кто-то тянул с выбором вплоть до выпуска. После самой церемонии, на последовавшем за ней приеме, который по нынешним временам на приличный прием уже никак не тянул, Ордиль к Белегу и подошел — решительно попросил уделить немного времени, а потом, отведя в сторону, задвинул такую обстоятельную продуманную, сдобренную доводами речь, что впору было то ли опешить, то ли проникнуться, то ли над парнем посмеяться. Белег сразу не определился и несколько раз его перебивал, но, к своему удивлению, с мысли так и не сбил, а решило все появление Тингола: тот подошел, весело и от души сгреб Ордиля куда-то себе под мышку, едва не облил вином из кубка и поинтересовался, что это за щегол тут так распелся. «Щегол» залился краской по кончики ушей, но не растерялся и тогда. — Я повторю, — не дрогнув и не покраснев, только помолчав немного, проговорил Ордиль, — мы не были друзьями. Я не набивался никогда. Но мне непонятно, как можно было разменять все здесь на того, кого знаешь лет пятнадцать. Даже если решать надо быстро. Особенно — если быстро. — Решать не требовалось. — Поясни? — Здесь все работает. Понимание достигается сразу или со временем. А ты, Карион, хорошо держишь удар. — А парень?.. — Один бы не справился. — Да-а? По характеристикам, по донесениям — твоим косвенно в том числе — по донесениям выходило, он прилично тянет. Как там: талантливый командир, умеет расположить и организовать подчиненных, мыслит тактически… Нет? — Не стратегически. Слишком опрометчив. — Сначала делает, потом думает? Это верно, это ты на своей шкуре испытал… — Это тоже, хотя и не главное. — Нет? — До того, как стать командиром, он стал предводителем шайки и едва это заметил. Талантливый лидер, если не видит опасности, идет к ней не один. — Допустим. Допустим, ты прав… Но я все равно тебя не понимаю. — Это не страшно, Карион. Наверное, я сам не до конца себя понимаю. Но знаю, что решение было верным, и я принял бы его снова. И на твой счет тоже. Хотя и вижу, как тебя это задело. Скажи, мне нужно извиниться? Вот теперь Ордиль губы поджал, отвел взгляд и тоже посмотрел в темноту за окном. Поверх зеленого глаза настольной лампы в ней рябили отблески электрических фонарей, факелов и отсветы из дворцовых окон, мелькали рыщущие тени, чернели неподвижные фигуры часовых. — Знаешь… — помолчав, проговорил он наконец, — нет. Не надо сотрясать воздух. Может быть, я тебя все-таки понял. Не умом. Но… Как ты сейчас сказал: в целом.00 часов 43 минуты
Орофер пришел последним. После Руиндис, ее помощника Элиана, после Турина, Роглина и доктора Игливина — его тоже позвали, — Ордиль поднял телефонную трубку и коротко распорядился разыскать. — У вас тут трогательное примирение? — с порога заметил Орофер. — Не отвечайте, у меня есть шесть минут и ни секундой больше. Что его задержало, было ясно: голос отчетливо доносился снаружи. — …милая моя, я вообще не понимаю предмета спора! Вам нужно было изначально размещаться в пригороде. Или хотя бы не болтаться по всему городу порознь! А что теперь? Ты здесь, твой муж объявиться не спешит, а наш будущий король вообще непонятно где и с кем!.. Что отвечала не видимая из окна Лютиэн, слышно не было, но в кабинет Ордиля Орофер зашел взвинченный и все же будто чуть удовлетворенный. — Принцесса уедет из столицы? — сразу спросила Руиндис. — Шутите? Ее убедить я даже не думал. Да и не за чем, — Орофер прошел к столу, дернул стул и сел. — Она, Берен и Диор останутся, за принцем отправлен гвардейский полк, его перевезут во дворец. — Кажется, вы только что настаивали, что дворец труднее охранять, — заметил майор Рогвин. — Все же поняли, что это лукавство? Охранять можно, но большими силами, и их придется оттянуть с улиц. В городе особый режим, всех неустановленных лиц сразу задерживают на месте до выяснения. На заседании Собрания будет обсуждаться тотальный комендантский час, а до заседания осталось уже… пять минут. — Кто в таком случае едет? — не остановилась Руиндис и сразу повысила голос: — Ну же, не надо на меня так смотреть! Это не праздное любопытство! — Как?.. Уедет часть королевской семьи и еще часть госструктур. Переводим в Беленгар и в Карас-Тинге, их проще оцепить… Через четыре с половиной минуты я должен озвучить это на другом конце дворца. Первыми едут королева и ее двор, они уже почти готовы. — Как королева! — ахнул доктор Игливин. — Когда? кто принял решение? Ее Величеству не следует совершать переезды в нынешнем состоянии! Я не даю… — Вы можете ничего не давать, доктор, — отрезал Орофер. — Ее Величеству пора взять себя в руки. Кузина переговорит с ней, но именно это уже решено. — В таком случае, прошу меня извинить, я должен присутствовать, — доктор Игливин поднялся с места. — Пара минут, — остановил Ордиль. — У нас есть несколько вопросов, на которые можете ответить только вы. Доктор остановился, замер напряженно, словно раздумывал — не отказаться ли сразу и не уйти ли просто так, но взял в себя в руки. — Хорошо. Прошу прощения за резкость, но состояние королевской семьи — моя первейшая зона ответственности. А состояние Ее Величества вызывает серьезную тревогу. — Об этом тоже, — произнес Белег. — Мне нужно задать королеве несколько вопросов и нужно, чтобы она была в состоянии на них ответить. — С Ее Величеством уже беседовали полковник Марондир и майор Конмал… И Его Высочество Эльмо… — Я знаю. — Что же, — доктор Игливин замолчал, что-то обдумывая, достал часы, взглянул на время, — надо — значит надо. Хотите сделать это в пути или сейчас? — До отъезда. — Хорошо. Тогда я должен подготовиться и… — Присядьте пока, — снова остановил Ордиль; доктор Игливин вздохнул и без охоты вернулся к столу. — Могу я сделать короткий звонок? — Пожалуйста. На звонок — был набран внутренний номер медицинской службы — быстро ответили и безликим искаженным голосом из трубки сообщили, что доктора Адвэллиона нет, но сообщение ему передадут сию минуту: распоряжение тотчас готовить все необходимое и самому быть готовым к отъезду королевы. — Слушаю вас, господин полковник, — положив трубку, доктор Игливин сел, аккуратно сложил перед собой руки. — Выскажите заключение: могло ли нечто подобное, свидетелем чему мы сейчас были, произойти в кабинете короля? — Имеете в виду, что нападение совершило некое лицо, находящееся под контролем извне? Думаете, оно, это лицо, могло как-то попасть… — Это другой вопрос и уже не к вам. — Конечно… Что же, мы уже обсуждали это: я высказывал определенные умозаключения в разговоре с майором Конмалом и с полковником Марондиром. И на совещании у Его Высочества, да… Поймите, это тонкая материя, и однозначно что-то утверждать — большая самоуверенность. Полагаю, все присутствующие хотя бы в общих чертах знакомы с данной проблемой, поэтому позволю себе не вдаваться в детали. — Две минуты, — мрачно вставил Орофер. — Да-да… Итак… можно сравнить успешное вторжение стороннего разума в наше сознание с… например, с консервным ножом. Простите за вульгарный образ. Нож вскрывает банку, потому что крепкая на вид жесть недостаточно крепка против стали, и тогда банка остается безвозвратно поврежденной. Мы можем как-то ее закрыть, заклеить, но целой она уже не будет. — Ее можно запаять, — заметил Турин. — Только если мастер — виртуоз. Или готов рискнуть содержимым, — доктор Игливин указательным пальцем постучал себя по макушке. — Возвращаясь от метафоры: вновь проникнуть в однажды поврежденное сознание куда проще. Это может сделать специалист ради исцеления, ради того самого заклеивания, запаивания шва. А может сделать тот, кто вторгался изначально — и это уже будет куда как проще: не потребуется ни физическое воздействие, ни даже личная встреча, достаточно волей потянуться к искомому. Конечно, нужна оговорка, что не каждое сознание в принципе можно одолеть: все зависит от личности, от силы воли, от внешних обстоятельств и так далее. — То есть, — перебил Орофер, нервно постукивая пальцами по столешнице, — ответ на вопрос полковника: да, это возможно? — Прошу прощения, я не закончил. В теории ответ будет такой. Но должен пояснить до конца: на практике в подобных случаях мы всегда сталкивались с чем-то условно простым. Куда-то проникнуть, на кого-то напасть, что-то сделать… Сегодняшняя трагедия не исключение: несчастный руководствовался простой последовательностью — прийти в управление, сообщить о пакете, передать пакет начальнику разведки. — …и если бы я не спросил его, он бы вручил подарок прямо вам, господин… — заметил Орофер, но не договорил, перевел взгляд с Ордиля на Белега, — или вам… — Если бы вы не подсказали про Берена, — сразу ответил Ордиль, — он бы и дальше холла не прошел. Тут Орофер запнулся и, не найдясь, закрыл рот. — Да-да… — помедлив, продолжил доктор Игливин, — это относительно простая задача, ее можно контролировать, и исполнитель ведет себя внешне естественно. Хотя, как мы все видели, его не так трудно сбить с толку и тем самым нарушить связь. Поэтому я обязан еще раз обратить на это внимание в вопросе гипотетической встречи с королем: там задача была бы более сложной, составной, требующей большей естественности, полной концентрации. — А с близкого расстояния? — подумав, уточнил Ордиль. — Это вы сейчас ангбандское присутствие в Дориате открыто допускаете? — спросил Орофер. — Оно и так существует. — Ах вот!.. — Орофер продолжил заводиться, но тут они с Ордилем взглядами друг в друга уперлись и замерли — один откинувшись в кресле, другой посреди порывистого движения — посреди порыва с кресла подняться; посмотрели друг на друга и одновременно отвернулись. — …расстояние, — продолжил доктор Игливин, снова дождавшись внимания, — вопреки возможному предположению, здесь вовсе не главное препятствие или подспорье. По большому счету оно вообще не имеет значения. Главное — уже установленный уверенный контроль над объектом. Так мы это вывели на основании своих многолетних наблюдений. Но закончу тем, что уже говорил: в этой области знаний любые общие выводы существуют, только пока не опровергнуты каким-то новым исключительным случаем. Потому что каждое сознание исключительно, и то, как на него можно влиять, — тоже… Повисшая тишина обозначила общие раздумья, но они длились недолго — всадив кулаками по столу, взорвался Турин. — Да сколько можно-то! У меня голова уже трещит от всех этих ни да, ни нет! Топчемся, топчемся, а все как в туманном болоте — ни капли ясности! Хоть кто-то может хоть о чем-то сказать однозначно?! Без вот этого — то ли было, то ли нет, то ли баба, то ли дед?!.. Турин мрачно поиграл желваками, окинул всех взъяренным взглядом и, не увидев поддержки, снова уперся в доктора Игливина: — Ну хорошо! Хотя бы так: вот гнома на такое дельце можно зарядить? Вскрыть ему банку и закинуть подходящее задание? — К сожалению, я не могу ответить: я не работал с гномами в этой области… — Да хоть предположить? — Турин потряс руками. — Так-то вышло что: один изображает мастера Англазара, другой убивает короля — странненький план для тех, кто в своем уме. — Гном не мог нанести тот смертельный удар, — устало произнес майор Роглин. — Если хотите однозначности, то вот она: это противоречит всем нашим измерениям и установлено практически со стопроцентной уверенностью. — Практически, — сразу повторила Руиндис. — Иная вероятность исчезающе мала, — вздохнул Ордиль. — Хотя отбросить ее полностью мы все равно не можем… Вот если предположить, что кто-то грамотно изобразил сопровождающего… Но вы, доктор Игливин, однозначной ясности в своем вопросе не внесете? — Увы… После того, как зазвонил телефон (Ордиль передал трубку Ороферу, а тот выслушал, коротко и сухо распорядился начинать и заверил, что будет скоро), они проговорили еще десять минут и все равно без большого толка. Все сводилось к тому, что, несмотря на готовую убедительную версию, однозначных выводов и однозначных решений не прибавилось; зато из-за ранения Марондира и Конмала нужно снова перестроиться, а вообще последние события диктуют необходимость бросить силы на обеспечение безопасности, срочную эвакуацию и улаживание конфликта с гномами. Или подготовку с ними войны… — Что голодрим? — спросил Орофер. — Отдельно: что ваш голдо? — Если повезет, останется жив, — ничего дополнительно Ордиль пояснять не стал. — А повезет ли?.. Доктор? — Его перевязывал доктор Хабрас, а потом доктор Курмин… — Я понял!.. Окажемся крайними еще и в смерти амон-эребского агента… Ох-хо-хо. — Да ну, — не согласился Турин, — по нему видно — живучий, как кошка! — Надеюсь, в госпитале такого же мнения, господин Турамбар, — поморщился Орофер и после паузы повторил: — Надеюсь… Что дальше… Эвакуация, Ангбанд, пустопорожние выводы… Так! У Лютиэн я устным согласием заручился: нам срочно нужна встреча с голодрим и с гномами. Как можно скорее. Вы услышали меня, Ордиль? Военная верхушка уже в Собрании — и жаждет крови, пока я с вами тут беседую… Времени, считайте, нет — еще немного, и они дозреют действовать сами. Нужна максимальная оперативность. Нужно хоть что-то. Понимаете меня? — Вполне. — Тогда прошу участвовать лично и докладывать сразу, как только что-то сдвинется, — он поднялся. — Вы ведь осознаете, — уточнил Ордиль, — что это нарушает сразу несколько принципиальных положений королевства? Что ни у кого из нас нет полномочий вести переговоры? Орофер поморщился. — Бросьте. В иной ситуации я бы первым приказал взять себя под стражу. Возможно, где-то мы ошиблись или ошибаемся. Но убежден, что куда большей ошибкой будет начать войну в собственной столице, — он остановился возле дверей. — А вы, господин Куталион? Какие-то определенные планы? Не желаете присоединиться к оперативному штабу? — Мне нужно подумать. И кое-что проверить. — Как хорошо, что у вас есть на это время!.. — Времени нет. Но проверить нужно. Орофер вышел, ничего больше не сказав, только с досадой махнул рукой. Следом поднялись Руиндис и Роглин, доктор Игливин тоже выбрался из-за стола. Последними к дверям пошли Белег и Турин. — Белег, — Ордиль уже снял телефонную трубку, плечом прижал ее к щеке и положил пальцы на латунный диск. — Ты не хочешь вернуться? Белег обернулся. — Не на свое место. На любое другое. Туда, — Ордиль на него не смотрел, водил глазами по строчкам в незаметно появившихся откуда-то бумагах и только повел головой в сторону бывшего своего и бывшего уже кабинета Халькона, — или в любой из отделов. Турин в приемной замер на полушаге, удивленно вскинул брови, доктор Игливин терпеливо ждал, сцепив пальцы в замок, но Белег ответил не сразу. Сам Ордиль сидел с видом спокойным — так и водил расслабленно по телефонному диску, но диск не крутил, будто раздумывал, куда именно звонить, а когда голову приподнял — посмотрел спокойно и чуть рассеянно — так, словно между делом спросил о чем-то пустяшном, случайно вспомнившемся. — Посмотрим. Доживем хотя бы до утра.***
01 час 16 минут
В покоях королевы оказалось неожиданно пусто и тихо. Стремительные сборы пронеслись небольшим штормом и почти завершились — основной багаж забрали, кое-где на полу были раскиданы и уронены какие-то вещи, фрагменты одежды, цепляли взгляд плохо прикрытые створки шкафов, недозадвинутые ящики комодов. Само крыло снаружи, со стороны сада, и изнутри, от дворцовых переходов, стерегла охрана гвардии, но внутри то ли по случаю ночного времени, то ли вследствие неразберихи после взрыва, то ли еще из-за каких-то соображений обнаружились только три придворные дамы, жена Эльмо, жена Орофера, принцесса Галадриэль и доктор Адвэллион вместе с застывшим возле стены помощником. Белег, Турин и доктор Игливин без препятствий прошли внутрь, хотя командир поста и окинул каждого внимательным цепким взглядом, задержал взгляд на изломе пиджака у Белега под мышкой, но ничего говорить не стал и оставить револьвер не потребовал. — Я прошу разговора наедине, — произнес Белег, когда они оказались в будуаре и он увидел Мелиан. Королева выглядела спокойной и задумчивой. Она сидела на том же месте — в кресле у туалетного столика, аккуратно причесанная и одетая, будто бы даже собранная, готовая к дороге. И все же было что-то еще, какая-то особая отрешенность, отстраненность, внутрь себя направленный взгляд и даже первое странное впечатление — будто весь облик ее подернулся зыбкой рябью, потерял живость и четкость линий. На голос она сразу подняла голову, посмотрела на Белега вполне осмысленно и спросила: — Где моя дочь, внук и зять? — Лютиэн во дворце. Диор будет с минуты на минуту. Берен в городе. — Им ничто не угрожает, моя королева, — добавила Галадриэль, — принца неотступно сопровождает гвардия, он в безопасности… — Дворец перестал быть безопасен, — спокойно остановила ее Мелиан. — Сестра моя, мы можем поступить иначе, — тихо и певуче заговорила Кайссэ, жена Эльмо — тихо, но настойчиво, словно вернулась к какому-то только что прерванному разговору. Она сидела рядом с королевой в таком же кресле, чуть прикасалась ладонью к ее безвольно расслабленной ладони и смотрела с привычным выражением задумчивой безмятежности — будто прислушивалась к чему-то далекому, слышному ей одной. Разноглазый черно-зеленый взгляд, светлое платье, причудливые косы белоснежных волос, низки раковин, речного жемчуга и костяных бусин — рядом с погруженной во мрак траура Мелиан она казалась ее светлым двойником. — Мальчику не нужно ехать во дворец. За́води не впустят чужаков, а он нам свой, пусть и не по крови. Если позволишь, сестра, я сама встречу и сопровожу его. Возникнет угроза — Река убережет. — Река?.. — задумчиво повторила Мелиан. — Ее силы недостаточно. Как и моей… Она замолчала и засмотрелась то ли на стену, то ли в пустоту у стены, то ли в собственную внутреннюю пустоту. Белег поймал не первый уже быстрый взгляд Галадриэль: принцесса напряженно вытянулась в стороне, переодетая в дорожный брючный костюм, очень напоминающий нарготрондскую офицерскую форму; на подбородке и на щеке у нее темнел лилово-красный кровоподтек, волосы были непривычно туго стянуты в косу; и все же, несмотря на это, она не выглядела ни капли поникшей, ни хоть сколько-то растерявшей обычный напор. На Белега посматривала, будто хотела что-то сказать, но то ли не решила, что именно, то ли не хотела при всех. — Разговор не займет много времени. А дамы смогут приготовиться к отъезду, — продолжил Белег. Мелиан не шелохнулась. — Я готов присутствовать, если это успокоит вас, Ваше Величество, — шевельнувшись за его плечом, добавил доктор Игливин. — Мы могли бы немного пройтись — до большого зала, там никто не побеспокоит, а я не буду подслушивать, господин Куталион, посижу в стороне. Вы позволите? Возражать никто не стал. Кайссэ плавно поднялась, плавно склонила голову и сделала знак невестке — обе вышли, и уже из приемной донесся голос Адунлайн: она со смесью тревоги и досады проговорила, что сын опять куда-то делся и опять его надо разыскивать по всем покоям. Придворные дамы остались в будуаре, а королева под руку с чутко склоняющимся к ней доктором Игливином, Белег и Турин, доктор Адвэллион с помощником и принцесса Галадриэль поднялись и пошли в сторону танцевального зала тем же путем, каким недавно Белег уже шел, чтобы наедине поговорить с самой Галадриэль. В танцевальном зале почти ничего не изменилось. Точно так же стояли вдоль стен банкетки и стулья, грудилась прочая зачехленная мебель, прятались у дальней стены за ширмой ненужные украшения и подарки, а беспорядочно увешанное Урожайное дерево возвышалось над ее краем, и только прибавилось вокруг еще каких-то коробок, коробов, шляпных кофров, чемоданов, ящиков и саквояжей… Королева, отпустив поддерживающую руку, первой прошла через темный зал и остановилась перед криво расшторенным окном, замерла черным силуэтом в полоске уличного электрического света. Доктор Игливин, как и обещал, деликатно присел в углу и замер. Снаружи остались Турин и доктор Адвэллион с помощником, а Галадриэль уже на пороге поймала Белега за рукав: — С ней не то что-то, — шепнула она одними губами. — Я понял. — Нет. Вы не поняли. Она хотела добавить, но Мелиан, не поворачиваясь, сама позвала от окна: — Задавай же свои вопросы, Белег. Привычке называть их всех на «ты» она никогда не изменяла. Даже когда сам язык устойчиво изменился, этикет облекся в более сложные формы, и все они быстро усвоили эти изменения — в формальной обстановке обращались по титулу не только к королеве, но и к самому Тинголу. Белег не оставлял это «вы» и в нечастых личных разговорах, а Мелиан никогда не поправляла. — Скажите, королева, — он приблизился и остановился рядом с ней, обратился тихо, глядя туда же — в подступившую из сада и одним только террасным фонарем сдерживаемую черноту: — Вы не хотите ничего рассказать? — Рассказать… Возможно. Возможно, мне стоило бы, Белег. Но не могу. — Почему? Она неопределенно пожала плечами. — Мне попытаться самому? — Скверная затея. Белег помолчал. — А может, скверная история? Или некрасивая? Недавно мне самому пришлось рассказать одну. Смотреть со стороны — тоже некрасивую. — Вот как? — Про то, как некто в нужный момент оказался в нужном месте, где его ждала случайная встреча. — Тебе ли не знать, что в жизни есть место и случайностям… — Но не все таковыми являются. Даже если этот некто не подозревает иного. Я ошибаюсь? Я ведь никогда не думал в таком ключе, не было повода. — Разве я его дала? — Разве нет? Она молчала, глядя в ночь. Снаружи, из-за двери в соседнюю комнату, раздался неясный шум, Белег коротко взглянул, но ничего не произошло — только доктор Игливин, все такой же отрешенный, сидел в дальнем углу и рассеянно подкручивал свои карманные часы. — Королева, скажите, что там было? Что вам известно? Время идет, а мы только вязнем. Факты валятся, как снег, но он весь будто затоптан сразу. А так не бывает. Скажите, что вы знаете? Я же вижу теперь: знаете. Где начало? Куда мне повернуть? И что вас так пугает? Она подняла голову и все-таки посмотрела на него. Среднего роста, очень — исключительно — красивая, яркая, какая-то обволакивающая и загадочная, она всегда будто таила в себе нечто неведомое — как лесной мрак, как черная озерная вода, а вернее даже, как непроглядно-черная беззвездная ночь — не та ночь, что таит зло и угрозу, не ночь тьмы и холода, когтей и клыков, нет — бескрайняя, всеобъемлющая, манящая, но никогда не познаваемая, ночь-тайна, ночь-хранительница. Она всегда оставалась такой: непонятной, отстраненной, блюдущей расстояние от всех, кроме мужа и дочери, и неясно было — осознанный ли это шаг королевы или часть чуждой природы майа. Когда давным-давно Саэрос заметил что-то на этот счет, Тингол нисколько не обиделся и просто отмахнулся — сказал, что они глупцы и просто ничего не понимают. Белегу тоже было непонятно очень долго, пока как-то случайно он не увидел их с Тинголом в уединенной части леса: Тингол разливался о чем-то в нередкой своей манере токующего глухаря, а Мелиан — Мелиан смотрела на него неотрывно, будто держалась взглядом, будто впитывала каждое слово, каждое движение, даже дыхание, будто сама дышала самим присутствием Тингола рядом с собой и будто даже светилась изнутри этим его присутствием; тот вдруг замер: наверное, уловил что-то, оборвал себя на полуслове и… Белег поспешил уйти. Сейчас к этой отчужденности, черной сокровенной тайне, к очевидной боли и тоске, погасивший тот ее внутренний свет, примешалось нечто новое — то, чего Белег не узнал, не смог распознать сразу, не подумав даже и не поглядев в ту сторону, но теперь, вблизи, глаза в глаза, видел отчетливо — страх. Незнакомый раньше сковывающий, оцепеняющий страх. А с ним что-то еще — что-то неясное… Сожаление? Дверь в танцевальный зал открылась рывком, и, неловко споткнувшись, вошел сначала ошеломленный Турин, сразу за ним доктор Адвэллион, а последним его помощник — он почему-то нес на руках Галадриэль. — Видит Отец, — в повисшем молчании произнес доктор Игливин и устало поднялся со своего стула, — я не желал, чтобы до этого дошло. Турин дернулся, как от тычка, шагнул в сторону, и тогда Белегу видно стало, что Галадриэль бесчувственно обмякла, а в руке у доктора Адвэллиона поблескивает наготове маленький дамский револьвер.
