Добрым словом и пистолетом

      Белег вошел в кабинет Тингола и в нерешительности остановился, не дойдя до стола.       — О! — воскликнул Тингол, сразу поднимаясь навстречу. — О как!.. Дождались!       — И? И что застыл как неродной? Падай, — Саэрос извернулся через спинку, смерил недовольным взглядом и ногой пихнул пустое кресло, приглашающе попинал снизу.       — Будешь что-то? — под стеклянное звяканье возле погребца разогнулся Даэрон — неловко, скованно прижимая к груди сразу несколько бутылок. — Только стопку себе сам бери.       А вот Маблунг ничего не сказал: приветственно воздел кулак из сумрачного угла возле шкафа и промычал что-то глухое, неразборчивое.       В кабинете было холодно, стыло.       Белег повел плечами и неопределенно помотал головой, переступил на месте и подошел, но все-таки не к столу, не к ним, а к террасному высокому окну — остановился посмотреть, что снаружи. Шторы на окне по всей длине были раздернуты, створка самую малость приоткрыта, и в нее заползал легкий летний сквозняк, приносил с собой запахи листвы и хвои, нагретой земли и трав, а дальше, в парке, было светло и солнечно, зелено, и клумбы пышно и пестро покачивались цветами.       — И что теперь? — спросил Тингол, подходя сзади, прозрачным отражением возникая на стекле. — Будешь помалкивать или поделишься?       — Чем.       — Ну я не знаю, тебе виднее…       Стукнуло рядом и ударило в нос спиртом и лекарствами — Даэрон тоже подошел и все-таки пристроил на край погребца стопку с чем-то темно-бурым, густым, почти черным, больше похожим на горькую микстуру, чем на настойку.       — Например, расскажи, о чем вообще думал…       — …серьезно?!..       — Нет, я понимаю глубину порыва и даже разделяю его, но…       — …что, кто-то заметил тень мыслительного процесса? Угадывались крохи сознательности?..       — Прекратите.       — Ну нет уж! эту чашу надо испить до дна, — Саэрос помотал головой и тут же схватился за шею, скривился. — Каждая глупость заслуживает порицания и осмеяния. Лично я готов с таковыми на свой счет смириться!..       — Сейчас как дам тебе по лбу, — посулил Тингол, и Саэрос немедленно, взахлеб, будто только случая такого ждал, расхохотался, но сразу поперхнулся и замолчал. Откашлявшись, все-таки закончил:       — А давай лучше я тебе дам, для симметрии?       — Прекратите, — повторил Даэрон.       Они четверо отражались в оконном стекле: и бледный до синевы Даэрон, печальный и, как всегда, понимающий; и схватившийся за свой лоб недовольный, изобразивший обиду Тингол; и вжавший голову в плечи, нахохлившийся Саэрос — раздраженно-обеспокоенный, дерганый и глядящий так, как он один умудрялся совместить — со злым откровенным упреком и с неявным хорошо скрытым сочувствием; и Маблунг, тот просто тихо подошел и тихо остановился, спрятался за спинами остальных. Своего лица Белег в стекле не видел.       — Только не начни вслух говорить глупости, — помолчав, попросил Даэрон.       — Какие.       — Думаешь, не видно?       Белег не ответил, зато Тингол подхватил охотно:       — Видно-видно! Ну и что теперь? Давайте я первый ударюсь в сетования, как я всех подвел, и тогда нам точно полегчает.       — Давай, — сразу согласился Саэрос. — Ударяйся. Размахнись посильнее.       — Ответное предложение!..       — Белег, — опять перебил их Даэрон, — это неумно.       — Мне все равно.       — Уже это неправда, но не буду спорить по мелочи. Вообще не буду с тобой спорить, просто скажу, что мы все достаточно пожили, чтобы уметь разделять, когда следует отвечать за себя лично, не прибавляя чужих ошибок…       — Хо-арош-шо… — раздался невнятный незнакомый голос — Маблунга; он говорил, запинаясь и растягивая слова, будто не слышал себя и будто что-то вязкое пережевывал, — п-подме-е…ечено. Отве…е…етствен-ный… наш.       Даэрон замолчал.       В парке, откуда просачивался и призывно гладил лицо свежий воздух, прошел через лужайку Турин. Он шел уже не первый раз, меряя шагами один и тот же маршрут — почти готовую тропинку, от края лужайки к краю. Белег наблюдал за ним.       — Все это пустой треп и лирика. Вопрос по существу один: куда. Туда? сюда? — Саэрос встрял, но сразу отвлекся, дернул за рукав Тингола. — Да прекрати ты — насквозь проковыряешь! Я же предложил: зажми нос и выдохни резко, вдруг выправится?..       Тингол, свирепея, повернулся и все-таки замахнулся на него, но зато и вмятину свою на лбу трогать перестал, а Саэрос успел увернуться, и только голова у него на плечах от рывка стала съезжать набок, и ее пришлось ловить обеими руками.       Белег закрыл уши.       — …ты подумай… Если вперед, — и все равно даже так доносился до него мягкий, но настойчивый, проникающий голос Даэрона, — вперед страшно, но и просто тоже — в новое, в неведомое. Если здесь — никак, нельзя, не выходит… Если так, то вперед.       — Впе…е…еред… — глухо подтвердил Маблунг.       — Ну или тут, гляди, — продолжил Тингол. — Когда есть чего ради, то можно — нужно! — остаться. Есть же, а?       Турин пошел через лужайку в очередной раз — шорк-шорк-шорк — без разбора через клевер и попадающиеся по пути фиалки.       — Незачем.       — Три раза «ха-ха», — не поверил Саэрос.       — Незачем, — повторил Белег. — Что-то пора отпустить.       — И еще три раза сверху. Нет, если хочется, валяй — мне-то можно врать прямо в лицо…       Идя мимо клумбы, Турин почти задел женщину, но ни сам ее не заметил, ни она не шевельнулась. Она сидела почти на земле — на бордюром выстроившихся вокруг клумбы галечных окатышах, скрестив ноги и держа в одной руке чистую почтовую карточку, а в другой нервно катала короткий обкусанный карандаш. Ничего не писала.       — Не хочу.       — Врать мне?       — Ничего. Я ничего больше не хочу. В этом нет смысла.       — …как будто раньше мы смыслы гребли лопатой…       — Может, и не было никогда. Или я утратил его. Или просто устал. Выдохся.       Саэрос закатил глаза, но дальше промолчал.       Они стояли позади него полукругом, почти вплотную, но не касались и больше ничего не говорили: бледный Даэрон, Тингол со своей даже смешной немного вмятиной, скособоченный Саэрос и Маблунг, темнеющий провалом половины лица. Может, они исчерпали свои доводы и теперь просто ждали чего-то, может, нет — наверное, так, наверное, ничего и не ждали и вообще пропали потом, истаяли, оставив Белега одного перед приоткрытым окном, перед темнеющей на погребце стопкой.       Он посмотрел на нее и снова наружу.       Неправда, что выбирать надо было из двух: можно было не хотеть, не выбирать вовсе. Можно было отпустить и оставить как есть, не заглядывая ни вперед, в неизвестное, не таящее ничего, что было не ведомо раньше, не единожды видено — в разных обличьях, в разных образах; ни назад, где оставалось прожитое, оставались застарелые и новые ошибки, застарелые и свежие раны, утраты, разочарования, вина, бестолковые поиски, не нужные никому разговоры и вообще слишком много всего того, что было лишним, оказалось бесполезным и что лучше было просто бросить и никогда ни к чему не возвращаться.       За спиной собиралась темнота.       Она быстро наползала, густела, затягивала холодный опустевший кабинет, захватывала парк, и вот уже не было там ничего: ни самого леса-парка, ни вышагивающего Турина, ни размышляющей над ненаписанным письмом женщины; не было остановившейся посреди лужайки, будто ищущей, высматривающей что-то Лютиэн и Берена рядом с ней; не было Эльмо, спрятавшегося в полах его одеяния Трандуила и застывшего Орофера с красными глазами; не было непроницаемого Ордиля и заливисто смеющейся, из руки в руку кидающей яблоко Бриан; не было Тиглдана, Марондира с перевязанной головой, взбудораженной Руиндис, сердитого и раздосадованного доктора Курмина… Все они исчезли — пропали.       А потом пропало и окно.       Пропало все.       Осталась только пустота, только тьма, в которой он утонул, опустился на самое ее дно, и там, в этой тьме, у него ужасно — чудовищно, просто кошмарно — болела голова.

***

Осенью

      Менегрот осенью другой. Он как будто застывает немного, оборачивается то ли вычурной открыткой, то ли причудливой игрушкой, то ли каплей древней смолы, где давным-давно завязло что-то, побарахталось и в муках умерло, превратившись в красоту. Тогда все вокруг пялятся, показывают пальцем, цокают языками и радостно сообщают: глядите, мол, у-ух!       Зимой, весной и летом — нет. Зимой, весной и летом оно прячется за обычной суетой, за сутолокой, за городской жизнью. Жизнь как жизнь, любой большой город такой: пашет, болтается без дела, ест, пьет, гадит, спешит куда-то или только собирается. А вот осенью что-то такое проглядывает: проглядывает ненадолго, на неделю, может, или чуть больше, когда город оказывается только-только сбрызнут свеженьким сусальным золотом и багрянцем, когда целые кварталы душат забродившими яблоками, медом, рябиной, липкой карамелью и следующей за ними тенью зубной боли; когда все снуют с праздничными свертками и коробками, с мотками цветных лент, охапками бантов и венков; когда гремят орехи, шуршат россыпи шоколадных монет в золотой и серебряной фольге; когда из самой замухрыжной лавки доносится музыка и чей-то воодушевленный посвист, все идиотски лыбятся вокруг, все радуются, чуть не пританцовывают на месте… — вот тогда и кажется, что целый город вместе со всеми жителями преобразился, показал истинное свое лицо, превратился во что-то ненастоящее, выдуманное, чего и быть никогда не может. В расписную коробку с игрушечными эльфами.       Он решил, что этой осенью обязательно сойдет с ума.       Иначе не вышло бы. Даже без позабытой праздничной круговерти, без музыки и карамельных яблок все равно случилось позолоченное чудо, а в нем даже настриженные кварталы доходных домов казались пряничными — абсурдно, приторно, до тошноты; и окруженный всем этим — окруженный, стиснутый, задушенный, чужой, лишний и одинокий — он вспомнил, каково это — всей душой, до дрожи, до самых нутряных печенок ненавидеть Менегрот…       …Думать, думать, думать.       Как можно думать не то что на бегу, а если даже не понимаешь, о чем думать-то, а уже надо что-то изобрести, что-то сообразить и что-то сделать такое единственно верное? Не выходит. Нельзя. Может, кто-то и способен, умеет так, но…       Единственное, что придумал (не считая, как под свое «гдеблядь?!» сбил с ног и затоптал прямо на пороге подвернувшегося гвардейского ротозея), пронесся по коридорам, по лестницам, по переходу в сторону площади (почему вообще побежал к площади? наверное, потому, что, когда ставил там «Глаурунга», бездумно заприметил припаркованную мотоколяску)… В общем, ничего не придумал, а просто пронесся через полдворца, собрал за плечами половину его охраны, включая олухов, которые попались по пути под руку и получили в ухо, пронесся и вывалился на ступеньки, выставил оттуда палец и как зарезанный заорал:       — В эту суку вселился Моргот! Держите!       Чудо: хватило остатков соображения не пальнуть прямо там. Пальнул бы — скрутили бы самого, а то и получше… Нет — не пальнул. Орал только, и — о, снова чудо! — повезло. У суки (у той, у главной) сыграло: обернулся и вместо того, чтобы спокойненько покрутить у виска пальцем, удивиться или самому крикнуть что-то типа… типа «Сам такой!» — вместо этого толкнул королеву в коляску и вдавил на газ.       Вдавить на газ проще всего. Это вообще многое решает. Почти все. Когда несешься вперед на полной скорости, смотреть по сторонам некогда, а вариантов остается два — или сам сметаешь, что на пути вылезло, или рано-поздно находишь препятствие потверже и превращаешься в лепешку. Шмяк!       Вот мотоколяска оказалась мягкая и легкая.       Быстрая тоже, поэтому пожужжала еще, покрутилась по площади среди барьеров и стальных корзин факелов, среди наколоченных крест-накрест ограждений и заметавшихся бестолковых эльфов. Они заполошно верещали «Не стрелять!», «Осторожно!», «Королева!» и еще что-то там такое и…       «Глаурунг» пнул мотоколяску лё-о-огонько так и так приятно… — вот так же приятно пнуть кожаный мяч, отправить в красивый полет свистящим навесом.       «Умно ли это?» — подумал.       «Успел ли я что-то решить?» — подумал.       «Ни хрена, Белег. Ни-хре-на».       Рев мотора, высверк в темноте фар — ну чисто глаза проснувшегося чудовища, — и не в меру шустрая мотоколясочка, доигравшись, докрутившись и выехав почти на мост, подпрыгивает и краси-и-ивенько так перелетает через кованые перила… А потом краси-и-ивенько входит в воду.       Бамц.       Плюх.       Бульк.       …Потом, когда ее достали — достали пустую, а вокруг ничего больше не нашли, даже когда вместе со своим чудищем искал Йарво, — вытащили смятую, как жестяная банка, саму мотоколяску, мусор всякий и женскую туфлю — да и та оказалась старой и чужой… Но летело потрясающе красиво.       Восхитительное все-таки чувство — управлять чудовищем. Говоришь ему: «Вперед» — не словами даже, сердцем, — и оно несется, сметая все, послушное и жадное.       Вперед-вперед-вперед… Странно, это даже немного успокаивает, потому что иначе сердце бы или разорвалось, или остановилось, или выпрыгнуло из горла — потому что нельзя так. Слишком.       Очень много вопросов. Очень. Вот: можно ли проехать на бронемобиле по парковой тропинке? Если с разгона можно ломать боковые ворота, разносить кадки и скамейки, то, наверное, можно и проехать. Рискнуть так точно. Будут ли деревья против? Мы проверим. Проверим, дружище Глау?.. Может быть, я угроблю тебя этим, но почему-то кажется, ты поймешь. Почему-то кажется…       Думать-думать-думать. Думай!       Где живут барсуки? Где живут лисы?       Задачка для умственно отсталых детей, нам по силам. Ответ: в лесу. Очень хорошо.       И-и-и?       Кстати, об умственно отсталых детях.       Если ребенок выбегает наперерез ломающему кусты и деревца бронемобилю, нормальный ли он? Даже не беря во внимание иные факты.       «Где?!» — взревел — это уже сам, и даже остановил рвущееся следом дополнение.       От встряски у мальчишки мотается голова — один в один, как у тряпичной куклы. И один в один, как у ловкого прыгуна господина казначея, будь он неладен и прости меня, Создатель.       «Где?!»       «Там…»       Там.       Хорошее указание. Емкое. В самый раз для ночного леса.       «Это что?!»       «Это — он… Я забрал… Я вернулся…»       Забрал он. Опять он забрал.       Маленькая подарочная коробочка, в самый раз сунуть обручальное кольцо для счастливой избранницы. Лучше бы кольцо и сунули, лучше бы обжимались уже где-то по этому поводу совсем другие действующие лица, лучше бы коробочке вовсе не попадать в этот переплет…       Внутри — правда… Он.       Даже фары «Глаурунга» не такие… Нет, яркие, но… Другие. Померкли рядом, будто персональное чудовище застеснялось соседства и сощурилось. Не стесняйся, Глау…       Здравствуй, свет. Что мне с тебя? Что я тебе?       Вот разве…       Говорят, если осознаешь и принимаешь собственную безнадежность — становится проще. Не нужно тогда ждать от судьбы подарков и не нужно в них разочаровываться.       Но если и не ждешь? Если принял? Можно один-единственный раз получить нежданный подарок в маленькой картонной коробочке? Всего один? Не насовсем даже, на время? Я посмотрю и отдам. Я подсвечу. Можно?..       Кстати, еще вопрос: можно ли отвешивать леща и запирать в бронемобиле ребенка, если по факту ребенок старше тебя лет на десять?.. Кто бы ответил.       Думать-думать-думать.       Но думать — это вникать, это погружаться и ощущать все страхи, все риски, сомнения, трепет, дрожь в руках… Думать — это загонять себя в тупик. Если не думать, успеваешь больше. Успеваешь сделать то, что все равно не успел бы обдумать и безнадежно опоздал. Вот пример: если в темноте грызутся две взбесившиеся росомахи, но их самих не видно, а видно только одинаково мелькающие контуры, а потом эти контуры высвечивает, и они застывают на миг, на секунду, и эта секунда — все, что есть… вот тогда — палить или не палить?..       Может, и тут нужно было хорошенько подумать? А еще лучше подойти и спросить: извините, пожалуйста, извольте помедленнее, я за вами совершенно не успеваю.       Бах.       И еще два раза «бах».       Угадал? Угадал?.. Если кто-то с тремя дырками в затылке поднимается на ноги и медленно идет на свет, то, наверное, все-таки угадал…       Бах-бах-бах.       «Щелк-щелк-щелк», — это уже пустой магазин.       Для верности кулаками. И ботинками. Дергается? А, нет, не дергается, сам его дергает…       …наверняка в госпитале, в морге, могли дать бы очень любопытное заключение, но не дали даже самого завалящего, потому что в морг вообще ничего не попало. Обшарили потом и парк, и лес сверху донизу, берег реки и все дороги вокруг — пусто. Ни-ко-го.       Когда уже весь язык стесал пересказывать бред по пятому разу, влез кто-то доложиться, и у бедняги Ордиля лицо совсем вытянулось, а бедняга Орофер опять разорался, как самый потерпевший. А что теперь орать-то… Я тоже умею поорать. Лучше бы ремень из штанов вытащил и сходил поговорить с наследником.       Обиделся?       Выгнали точно так же, как потом выгнали из госпиталя — только в госпитале не орал и даже не хохотал, как помешавшийся, и язык не распускал, вел себя совершенно прилично и тихо и просто ходил по коридору. Ну или, может быть, не просто, поди теперь вспомни…       Дома — тоже. Вопросы, вопросы, вопросы — вылитые воробьи, дай-дай-дай.       «Нис Дорвэн, меня тошнит от вас, ваших проклятых булок и вашего идиотского сочувствия. Идите, пожалуйста, в задницу и не трогайте меня».       Хлоп.       Молодец, так и делай всегда. Скотина и дрянь. Мерзавец.       Ничего нового, все понятно. Еще понятно, что если вокруг черное и воняет, то проще. Понятно, что с этим делать: горелое дерево в одни кучи, исковерканное железо — в другие, вдруг, по счастью, целое хотя бы относительно — в третьи. Если под этим находишь что-то скрюченное, хрустящее, жирное на ощупь, то смотришь лучше, копаешь рядом в золе и углях и, если правда — осторожно переносишь в сторону, там есть кому разбираться, записывать, вычислять… А копаться — тут думать не надо.       Если колотишь доски — примерно так же, не думаешь. Берешь гвоздь — бьешь гвоздь. Берешь топор — рубишь. Стругаешь. Тянешь навес, несешь вещи, поднимаешь — раз-два-взяли — ручки носилок, кого-то куда-то провожаешь, берешь на руки, кладешь. Все очень просто.       Если падаешь и спишь без просыпу сутки напролет, то совсем хорошо.       Можно повторить с любого места неограниченное число раз.       Можно не думать, забыть про застывший игрушечный золоченый город, про выдуманных эльфов, про свое решение сходить с ума — пока не до этого. Пока…       Большую пивную кружку на столе обхватили руки. Вернее, не так: одна рука и одна культя.       — Костюм или форма.       — Что?       — Я не решал за тебя: костюм или форма. Приготовили и то, и то, думай. У нас минут двадцать, церемония через два часа.       — Какая?       — Похоронная.       Думай — опять думай…       «Бульк», — это Берен пьет из кружки, задумчиво катает во рту и проглатывает.       — А пиво-то с привкусом рыбы… Или ухи? Интересно. Смело… Тингола. Если ты не о нем подумал. Его сегодня, остальных завтра.       Под навесом тянет киселью и чем-то сгоревшим — в смысле не с пожарища, а прямо тут в очаге подгорело нечто условно съедобное. «Вша» — место настолько живучее, что умудрилось возродиться под навесами и на расставленных ящиках, на керосинках и пустых ржавых бочках, на каком-то тряпье и гнили даже сейчас. Традициям своим не изменяет.       — Я не пойду.       — Пойдешь.       — Не пойду.       — Пойдешь. Пойдешь и гроб понесешь. Я уступил тебе место: выйдет некрасиво, если приземлю тестя раньше времени, — для доходчивости покрутил увечной рукой.        …если уйти прямо сейчас, то догонять и уговаривать не будет. Не озвучил, но это видно. Можно даже не начинать спорить — просто подняться и разом закончить все.       — Почему я?       — По росту подходишь.       Чувство юмора на любителя, факт. Хотя можно и подумать: это юмор такой или что.       — Мы прикидывали: могли бы нести я, Эльмо и Гилрэс, пока он на костылях, но тогда нам не хватает четвертого, а Белег меня ответом не удостоил.       — А ты предлагал?       — Конечно. Он не разговорчив, хотя… Да ты сходи, разницы-то почти никакой.       Соз-да-тель…       На столбе навеса пришпилена подвыцветшая записка. Их тут таких много — и на столбах, и на задниках фанерных и жестяных стенок, на загородках, халупках, вставших на прикол повозках и дальше на заставленном толкучкой бывшем пустыре. «Айми и Тови, мы у тети Дирхван», «Мама, наш шалаш на берегу, прямо напротив большого красного крана в порту», «Найден годовалый ребенок. Барак №3, спросить Келенрас»… Продам, куплю, меняю.       — Да, племяш, пока у нас есть минут пятнадцать и ты думаешь о костюме, подумай-ка еще.       — М?       — Роль королевского отца — это почти как королевского зятя, только еще смешнее.       — Не нравится?       — Если бы и нравилась, не остаться. А если остаться — ненадолго.       — Старческая немощь?       — Поживешь с мое.       — Страшно как. И что?       — Да попросить тебя хотел. По-родственному.       Все еще можно встать и уйти. Даже не объяснять ничего. Не оглядываться ни на что и не жалеть.       — Посмотришь? Вполглазика.       — В четверть ушка? Из королевских воспитанников в королевские няньки?       — Гляди-ка, угадываешь. Мальчик нехлопотный, задницу сам вытирает, ложку мимо рта не проносит.       — И что, свиты нянек маловато?       — О, народу-то хватает. Народу полно… Людей нет. А людей надо… Так что, Турин Турамбар: костюм или форма?       — Я — и Малый Совет! Нет, ты только представь!       Сестричка в накрахмаленном халате серьезная и памятливая — пускать не хотела. Но только в первый раз, потом растаяла: посулил ей именную надпись на «Дамском обозрении», в которое украдкой капала слезами — читала свежачок от «Таландис Синдимиэль», от госпожи Йорвен то бишь. Когда первый раз висел на стойке, каялся и упрашивал, заметил и брякнул. Не поверила. И надпись потом (госпожа Йорвен с этим своим распевно-низковатым «драгоценный дружо-очек» восприняла просьбу спокойно и с достоинством и даже не спросила ничего больше) разглядывала долго и не верила. Но пустила.       — Где я, а где совет? Пф-ф, вообще не понял, что там делал. Молчал и думал. Ты говорил думать, я вот — послушен.       На тумбочке места нет совсем. Стоит плотно, кое-как помещается: ваза с цветами, мисочка с печеньем (печенье крошится нещадно и бесследно исчезает ровно за то время, что длится пересказ новостей), свернутые трубкой и перевязанные ленточкой детские рисунки, шоколадная лисица с нарисованной на цветной фольге хитрой довольной мордой, жестяная коробка из Амон-Эреб, а в ней лежит все еще запечатанный конверт с непривычным почтовым штампом (Ордиль нес с таким видом, как будто конверт то ли в нужнике побывал, то ли еще чем-то лично ему, Ордилю, насолил — принес молча, кислую мину свою утер и отвалил, как все вернулся к заполонившим дворец разговорам, спорам, планам, сердитым гномам и друг на друга похожим с виду вежливым, но таким же сердитым голодрим), свежее целое яблоко (а вот и нет, уже укушенное), открытка без слов, зато с зайцами и бесчисленными следами разноцветной помады. Еще из-за подушки не видно, но где-то там под нею лежит револьвер — разряженный, конечно, это уже собственная инициатива. Когда доктор Курмин обнаружил, устроил такой разнос, что чуть не выгнал снова — как будто и не сам раньше принес и поставил накрытую марлей стеклянную плошечку (тарелочку? мисочку?) с пулей. Какая разница? Что пуля, что револьвер — лежит себе и лежит, никому ведь не мешает.       — …но совет нужен. Не Малый — маленький, с маленькой буквы. Диору — нянька, а мне — совет. Объективная оценка реальности сторонним взглядом, так это называется? Хочу, чтобы ты послушал. Сейчас… Где оно там… Вот: письмо сына матери! Я написал, вышла какая-то дичь… Надеюсь, удар ее не хватит? Надеюсь, она сообразит, что «наследник Дор-Ломина и глава семьи» — это я собственной персоной… Ты меня слушаешь?       Будем считать, молчание — знак согласия. И одобрения. На первом этаже почтовый ящик, туда-сюда пять минут. Да, правильнее-то было бы через Ордиля… Но не хочется к Ордилю. А, разберутся! Не впервой.       Запыхался и заслужил сердитый взгляд коридорной сестрички, извинился, как воспитанный человек. Похвально?       — …много бы дал, чтобы увидеть, как она читать будет … Хотя что фантазировать, все равно ехать надо. Сейчас тут порешаем, помозгуем, разберемся — да и в путь… И потом: кто-то вроде обещал мне компанию, а?.. Слышь?.. Что еще… Говорил с Идмо: Тигл с мелкой официально остаются у нас — пока совсем у нас, в приемной места полно. А потом решим. Он будет дворничать, а мелкой больше — мелкой меньше, разницы уже никакой, у нас и так скоро за стенкой младенец пропишется. Ну и Идмо подспорье, хоть будет время этого… своего… зятя нянчить. А так вроде все. Приветы по списку.       Если рассказывать больше нечего, то можно читать. Газеты — серьезные (с новостями), скучные (с объявлениями), дурацкие (со сплетнями и байками) и неопределенно-разные (с рассказами и новеллами).       Шелестит, шелестит. Что тут выбрать…       — Смотри-ка, госпожа Йорвен осчастливила меня персональным посланием — еще один экземплярчик «Дамского обозрения»… Или кому это оно? «Дорогому читателю с добрыми пожеланиями». Добрые пожелания… Знаешь, это выглядит совершенно чудовищно, здесь прилично страниц, но я с места не сойду — прочитаю все до единой, и даже постовая сестричка меня теперь не выгонит. А если у кого-то имеются возражения, то предлагаю закончить валять дурака и в конце-то концов высказать их! Слышишь меня, а? Слышишь, Белег Куталион?..

КОНЕЦ