me and you and all of these living dead

      Осень. Время пробудившихся вампиров, носферату, цзянши и прочих детей ночи, зовущих себя разными именами. Все они вышли из врат Вечности в мир живых ради очередной потешной охоты: кто в поисках своей головы, а кто-то, чтобы утолить свою жажду крови…       Полуночный час с тридцать первого октября на первое ноября. Вместе с пряным духом Хэллоуина по стенам мрачного коридора небольшой сеульской квартирки трепыхали осколки теней и плясали редкие медово-вязкие язычки от пламени свечей, что вели нестройной вереницей к ванной комнате. Именно здесь горящие восковые фигуры всевозможных форм и цветов заполняли каждый свободный уголок в пространстве. Отблески пламени играли на потолке янтарными мазками; густое, тяжёлое тепло и аромат пчелиного воска витали в воздухе. Мягкая вода, принявшая цвет Изабеллы из-за шипящей бомбы для ванны, лениво колыхалась вдоль бортов и пробегалась по обнажённым телам.       — Минхо! Ну расскажи! — капризно захныкал Хёнджин, со скрипом скатываясь по бортику вниз и прячась по подбородок в тёмной воде.       — Чего тебе рассказать?       — Ты знаешь что. Я тебя всю неделю об этом прошу, — вместе с нетерпеливым бубнежом раздался всплеск. Рука Хёнджина "незаметно" потянулась к левой лодыжке Минхо.              — Сказку что ли? Опять?!       — Снова! Ты очень интересно и классно рассказываешь! — идея цапнуть Минхо за ногу тут же наскучила. Теперь Хёнджину хотелось просто поиграться пальцами с переливающейся водной гладью.       — Бредишь, — фыркнул Минхо.       — Я серьёзно! Твои страшные истории и прочие байки из склепа – мои самые любимые. Тем более сегодня повод есть! Хэллоуин как-никак…       — Ну, раз Хэллоуин… — Минхо протяжно вздохнул. — Что ж, слушай: в одном чёрном-чёрном доме…       — Эй нет! Давай нормальную! Нет! Новую давай. Максимально стрёмную какую-нибудь. Но только не про расчленёнку и про опарышей, живущих в кишках! Это уже было в прошлый раз, и мне хватило на всю жизнь, если честно…       — Стрёмную, но не про расчленёнку… — Минхо сделал вид, что задумался: посмотрел сначала на потолок, потом на лейку от душа. — Я таких не знаю.       — Знаешь! По твоим бесстыжим глазам вижу, что знаешь!       — Уболтал, чёрт языкастый. Есть у меня для тебя одна сказка, — те самые "бесстыжие глаза" на мгновение оттенились хитростью, губы тронула ухмылка. — Очень старая. Настолько, что о ней позабыли даже старожилы.       Ехидная улыбка застыла зловещей маской, а взгляд, будто подёрнутый пеленой воспоминаний, какой обычно бывал у повидавших своё стариков, застекленел и устремился в воду.       — Она об одном крестьянском парнишке. И найденном им в колодце мертвеце-утопленнике…

Сказка о том, как крестьянин Хан в своём колодце Смерть нашёл

      В давние времена в одной маленькой тихой деревушке жил молодой крестьянин, по имени Хан Джисон.       Росли около хижины Джисона красивые вишнёвые деревья, а чуть поодаль от них был вырыт колодец. И вот как-то утром, когда на дворе стоял кёнъчхип, взбрело в голову Джисона колодец этот раньше времени очистить от ила, грязи, да сорной травы.       Чистил-чистил Джисон колодец свой и всё диву давался – как в ледяной воде средь каменистых стен могли прорасти и распуститься ненюфары?! Сорвал один, другой, и вдруг под мутною водой обнаружил в истлевших одеждах человеческий скелет.       "Да что же это?! Должно быть Будда надо мной, дурачком, потешается!"– чуть не плакал Джисон от досады.       И вдруг взбрело ему отнести скелет к себе домой…       Принёс он с собой и цветок ненюфара. Любовался им крестьянин до самых потёмок: прозрачные лепестки под покровом ночи, в свете луны будто задышали, стали прозрачно-белы, а внутри сверкали, точно звёзды, капли воды. Любовался-любовался этой дивной красотой Джисон, да так и уснул, прямо перед цветком.       Проснулся Джисон от тонкого звука, похожего на тихие переливы колокольчиков. Комнату наполнял серебристый цвет: он переливался и мерцал. Но то был не холодный свет луны. Что же это? Следя за волнами, Джисон увидел, что свет шёл из комнатки напротив, куда ранее днём он перенёс скелет.       Вот только теперь здесь не было никаких костей. Вместо скелета – стройное мужское тело, из плоти и крови. Бледное лицо с миндалевидными глазами, острыми скулами и чуть-чуть розовыми губами, длинные тёмные волосы падали волнами на мягкую линию обнажённых плеч. Сидел он вполоборота и подсматривал за стареющим лунным серпом на небосводе через тонкую щель в резных ставнях. На голове покоился венок из мертвых ненюфаров, а нагое тело прикрывало струящееся белое покрывало.       Обернулось создание, точно дикая кошка, заслышав шаги крестьянина. Глаза… Они горели, как звёзды, а кожа в открытых местах светилась прозрачно-белым, точь в точь как ненюфар, что принёс Джисон днём ранее!       "Кто ты?" — только и смог от сильного испуга выдавить из себя крестьянин.       "Не бойся меня, Джисонни. Я – Лин, духи твоих предков отправили меня к тебе, чтобы помочь, а получилось так, что спас меня ты!" — пропело создание и нежный отзвук колокольчиков вновь раздался по хижине. То был его мягкий, чарующий голос, пронзающий до дна души.       Задрожал Джисон, как в лихорадке, голову обдало жаром – весь он изнемогал и таял, и это чувство только усиливалось с каждым новым словом Лина.       "О, милый Джисонни! Ты совсем остался один, ведь так? Родные покинули тебя рано и хозяйство всё осталось на твоих плечах… Любимая была вверена другому мужу, но вскоре погибла от его же жестоких рук… Как же ты справляешься, мой милый?".       Лин протянул руки; глаза его горели желаньем.       В комнатке вдруг стало холоднее. Смешанный запах пряной душицы и затхлости сильной волной ударил в нос.       "Иди ко мне, Джисонни, и ты никогда не будешь один. Ты спас меня, так позволь же тебя отблагодарить. Я буду верен тебе, стану усладой для твоей души и твоего тела в самые горькие ночи и холодные дни. Я стану тем, кем ты захочешь. Только попроси, и я исполню все твои желания", – медовый голос Лина стал тихим и заманчиво вкрадчивым. Чем больше он говорил, тем сильнее дрожал Джисон: в груди стало нестерпимо больно и душно от нахлынувшей печали, а в глазах стояли слёзы удушающей тоски и скорби по давно покинувшим его родных.       Не осознавал Джисон, что сидел перед ним живой мертвец. Не помня себя от горестного бремени кармы, он отчаянно двинулся в открытые объятия, как мотылёк на свет фонаря.       Усадил Лин крестьянина к себе на колени и молвил ласковым, убаюкивающим шёпотом:       "Теперь всё будет хорошо".       Он наклонился к Джисону, близко-близко, одну руку положил на голову, а другую на шею, и поцеловал. Губы были холодные, точно лягушки, и от него скверно пахло: гнилью и сыростью, но в остальном…       О, как же Джисону стало чудно хорошо! Ему не было противно, а напротив, такого наслаждения он никогда ещё не испытывал! Ему казалось, что земля ушла из под ног и он летит, летит по воздуху с сладостным замиранием сердца… Протяжный стон удовольствия неконтролируемо вырвался из его горла, стоило ему только дотронуться до Лина. Миниатюрные ладони создания своим холодом успокаивали приливающий к чреслам жар, а дикие глазища, как глубокие озёра – пучина без дна, смотрели неотрывно в глаза Джисона и будто утягивали за собой, в блаженную пропасть... Потом стало тяжело. В висках застучало, по жилам пробежал раскалённый огонь… Всё вокруг завертелось и куда-то поплыло…       С этого момента Хан Джисон себе больше не принадлежал.       О найденном мертвеце вся деревня шепталась уже на следующий день, ведь в то злополучное утро сосед, собиравшийся со своей семьёй на рисовые поля, собственными глазами увидел, как Хан Джисон доставал из колодца человеческие кости.       Беды начались на третье утро после обретения находки. Джисон проснулся, как обычно, в своей кровати, вот только ног своих он больше не чувствовал. Но крестьянина напасть не испугала – пока Лин приходит и ворует его сердце, ему ничего не страшно.       "Я смотрю на тебя и теряюсь. Не могу поверить в твоё существование. Ты будто не отсюда, не из нашего мира… Да! Так и есть! Ты – неземной! Всё в тебе диковинно и прекрасно… Такую красоту могли сотворить только боги! Ты должно быть спустился ко мне с небес… Моя кровь, моя душа! Позволь быть всегда с тобой! За твою жизнь я готов отдать свою, только разреши идти рука об руку с тобой! Позволь разделить с тобой Вечность!" — бредил в своей мольбе Джисон.       "Да будет так, мой милый", — с радостной улыбкой шептал ему Лин, прежде чем с очередным горячим поцелуем забрать у Джисона ещё немного жизни.       От такой любви безумной бедняга совсем тронулся умом и стал свою находку называть Судьбою.       Помер с голоду бы Джисон, если б не его сосед, тот самый, что разнёс дурные вести по деревеньке, – Бан Чан. Он приносить еду и питьё посылал свою жену. Возвращаясь, жена рассказывала, как Джисон пред скелетом сидел и общался с ним, будто он живой.       Не знала только женщина, что каждой лунной ночью мертвец вставал и плотью обрастал.       Меж тем Джисон вял и таял на глазах. На шестой день он сделался совсем апатичным, беспокойным, в особенности, когда не всходила луна – нет луны, нет и Лина. Пульс слабел, аппетит исчез. Под глазами залегли сизые тени, некогда мягкие щёки впали так сильно, что теперь его лицо напоминало скорее лик покойника, чем болезненный вид, вызванный злостной хворью. Он явно умирал, но глаза его блестели и так усиленно, точно все жизненные силы уходили в них.       Не выдержал Бан Чан. Понял он по жёновым россказням, что поселилась в доме Хан сама Смерть. Наказал он всем детям и женщинам деревни обходить хижину Джисона, чтоб не смогла Смерть зацепиться за их юбки и рубашки и поселиться в их домах да скотных дворах.       На седьмой день пришёл Чан к Джисону вместе со своими сыновьями и лекарем, чтобы сжечь скелет и исцелить хворого. Но стоило им подойти к костям, лежавшим на грязной хлопковой простыне рядом с постелью больного, как охватил Джисона припадок бешенства такой силы невиданной, что стал бросаться на незваных гостей, принялся их душить и драть голыми руками до крови, точно дикий зверь.       Прогнал он Чана со двора раз, другой, третий, а потом и вовсе спрятал кости, чтоб никто на них больше не глядел.       И каждый раз, укрывая собою скелет, бормотал в исступлении:       "Ничто нас не разлучит, душа моя! Судьба моя! Жизнь моя! Твой милый с тобой, не бойся. Скоро мы увидимся снова… Верь мне! Быть хочу всегда с тобой… Не жалей меня, когда придёшь. Испей до последней капли. Возьми меня для себя. И тогда мы заживём, любовь моя! Уйдём… Мы уйдём отсюда, да! Верь мне! Верь! Стоит твоя жизнь моих потерь! Верь!".       На утро тринадцатого дня пришла в деревню страшная буря.       Каждую минуту казалось, что окна и двери сорвутся с петель. От разъярённого ветра сносило крыши, ломало деревья, а от ударов молний рушились каменные постройки, колодцы и загорались хлева. Жуткий гром бил с такой силой, что, казалось, сама земля вот-вот лопнет и погребёт под собой всё живое.       Гром грохотал не смолкая. Но среди воя бури можно было услышать тихий голос, полный любви и нежности; он всё время звал кого-то, прерываясь безумными стонами и душераздирающим плачем…       Неспокойно стало жене Бан Чана. Терзаемая жалостью и тревогами за жизнь молодого паренька, она решилась ослушаться своего мужа. Собрала с собой душистых трав, отварного риса и овощного супа с клёцками, и, как только распогодилось, с безумным страхом на сердце отправилась в Ханов двор.       После бури совсем сделалось тихо. Больше не бегали куры, не мычали коровы и не блеяли овцы. Из хижины с открытыми настежь окнами не слышалось привычного бормотания.       Вошла соседская жена в хозяйскую спаленку, да так на её пороге и замерла. От увиденного все узелки с едой и травами выпали у неё из рук.       В следующее мгновение дикий крик ужаса раздался по всей деревне.       На футоне лежал высохший труп Хан Джисона, а на его груди покоился свежий цветок белого ненюфара.       — А что же стало с мертвецом Лин? — с грустью, но вместе с тем и очень серьёзно спросил Хёнджин.       — Его скелет деревенские сожгли вместе с телом крестьянина, а пепел сбросили в горную речушку, – чтоб избавиться наверняка, я думаю. Но только это не помогло, — ответил Минхо флегматично, рассеянно проводя кончиками пальцев по акриловому краю ванны.       — Как?! Его ж сожгли!       — Да, но вот одна крохотная деталь: Джисон, вызволяя скелет из колодца, случайно обронил на его дно черепаховый гребень, что принадлежал мертвецу. Вещица была сильно попорчена природой, её легко спутать с комком из ила и песка. Гребень так и остался лежать в колодце. Душа мертвеца хранилась не в костях, а в проклятом гребне.       — То есть, призрак сможет перейти в мир мёртвых, только если уничтожить предмет, к которому привязана его душа?       — Абсолютно верно, дорогой, — улыбнулся ему Минхо.       Хёнджин глубоко вздохнул. Хотелось помолчать, но сказка вызвала у него столько разных эмоций, мыслей и вопросов, что просто сидеть и молчать решительно не получалось. Только он собрался узнать откуда Минхо знает эту историю, как заметил в отражении воды, что смотрел на него не Минхо, а улыбающийся труп с пустыми глазницами, чью голову венчал венок мёртвых ненюфаров.       Хёнджин от страха так сильно дёрнулся, что вода из ванны с тихим шелестом вышла за борт.       — Ты чего? — продолжая улыбаться, Минхо невинно хлопал глазами.       Живыми, человеческими глазами.       Хёнджин посмотрел на Минхо, на его отражение в воде, снова на Минхо…       Никаких мертвецов.       — Да так, показалось…       — Не бойся, Хёнджин~а, — вдруг заговорил Минхо не своим голосом, каким-то совсем потусторонним. — Тебя я убивать не стану. Сегодня, по крайней мере.       — В-в см-мысле?       Минхо разулыбался совсем уж паскудно, а потом так сильно засмеялся своим старым добрым маниакально-злобным смехом, что у Хёнджина на душе вмиг воцарились мир и покой.       Минхо просто шутил.       — Дурак! — окатив своего парня волной брызг, Хёнджин хотел встать и уйти из ванной в гордом одиночестве, но сильные руки Минхо любовно притянули к груди и, кажется, уже никуда больше не собирались отпускать.       — Далеко собрался?              — От тебя, маньячины, уйдешь, пожалуй…       — Не бубни. Давай ещё немного полежим?       Для вида обиженки Хёнджин ещё раз-таки запустил в лицо Минхо немного брызг, но лежать в его тесных объятиях остался.       На одной из полок рядом с зеркалом медленно догорала сандаловая свеча, здесь же, в маленькой пузатой вазе плавала белая водяная лилия, которую Минхо ещё со времён переезда в квартиру Хёнджина бережно хранил от посторонних глаз…