Ghost

Шарф Николая почти ничем не пах; Фёдор понял это, пока шел в нем по улице. Дома же он хотел закинуть его к себе в комнату, чтобы не видеть вопросительных взглядов Гончарова, но Ивана дома не было. Открытое в зале окно успело остудить квартиру; Достоевский подошел, чтобы закрыть его, но вместо этого пальцы легли на холодную крышку фортепиано. В лаковом глянце отражались призрачно порхающие занавески. Желание выплеснуть все, пока дома никого не было, заставило его сесть за инструмент. Что было дальше, Фёдор почти не помнил, пальцы играли сами. Он очень хорошо осознавал, чего ему стоило дать согласие на ту шумную вечеринку. Отказаться бы сразу, но это было бы трусостью, идти на попятную. Оставалась пара дней на то, чтобы договориться с самим собой и перестать на мгновение встраивать каждого человека, день и событие в пазл будущего, не рисовать в голове развилки и не готовить нить для лабиринта, а просто дать себе прожить, отключив на мгновение вычисления. С последним аккордом в голове стало пусто. Фёдор переоделся, сложил аккуратно зеленый шарф, подогрел оставленный Иваном ужин, думая о том, вернется ли он домой. Достоевский никогда не спрашивал Гончарова, куда он уходил, не знал, где гулял, что делал в свободное время, даже были ли у него знакомые или друзья. Единственное, что ему точно было известно, так это то, что у Гончарова была жива бабушка и изредка он наведывался к ней в гости или звонил, хотя делал это очень редко и тихо, Фёдор лишь единожды застал их разговор. Сидя перед пустой тарелкой, философ внимательно смотрел на прозрачный чайник со следами накипи. Белый налет осел внизу плотной матовой полосой. Захотелось его оттереть. Как только тарелка была вымыта, в руках тут же оказался чайник, но ни губка, ни щетка не могли оттереть следы полностью, и все же Фёдор продолжал. Машинальные действия помогали структурировать план на завтра и на начало недели. Рука все двигались в едином ритме, напрягая мышцы предплечья, когда вдруг в поле зрения ему внезапно попался длинный заточенный нож. Он потянулся к нему раньше, чем успел осмыслить. Острым серебристым концом он поддел слегка приварившиеся куски. Один за другим ошметки падали в мутную воду, это было по-своему завораживающе приятно. Фатальная ошибка. Осознание пришло спустя пару движений, когда накипь удалось удалить почти всю. Дно стеклянного чайника было пробито. Глупая и несуразная ошибка, на которую Фёдор долго смотрел. Чая сегодня не будет. — Разве не было сразу очевидно, что нельзя брать нож? — спокойно вслух спросил сам себя Фёдор, держа его за черную рукоять. Как назло, в поле зрения попалась бутылка с уксусом. — Несуразица. Чайник был отставлен в сторону. На светлой мраморной столешнице красные следы то ли от соуса, то ли от кетчупа, которые остались от готовки. Странно, ведь Гончаров всегда тщательно убирался. Затем такие же темные следы засохли на домашней футболке и на штанах. Фёдор присмотрелся к пробитому стеклу: на нем тоже был едва заметный след и на руке. По пальцам стекала кровь и падала на рябой мрамор крупными бордовыми пятнами, было совсем не больно, а меж тем кровь не останавливалась, стекала по пальцам и смешивалась с водой, образовывая маленькие лужи. Достоевский не останавливал ее и смотрел так долго, что дорожка успела засохнуть, а неупавшие капли — загустеть, обратившись в масляную краску. Только тогда Фёдор открыл кран и помыл руки, а затем прошел в ванну и взял из шкафчика вату, смочил перекисью и зажал пальцами. Вернувшись обратно, он осмотрел, чтобы вокруг не было стекла. Во входной двери провернулся ключ. — Нужно купить новый чайник, — произнес Фёдор, выходя из кухни. — Я сглупил. — Все в порядке? — успел лишь спросить Гончаров, не разувшись. Достоевский кивнул, уходя к себе в комнату. В голове крутились образы, рожденные ошибкой: костер, осень, кровь. Костёр — из-за первого курса; он помнил, как после того дня пропахли дымом пальто и руки. Ему снова нужен был огонь, потому Фёдор достал все имевшиеся у него свечи от маленькой «таблетки» до нескольких больших с деревянными фитилями и поджег спичку, наблюдая за разрастающимся жаром и мягкой струйкой дыма. Дерево потрескивало в пламени, разносился запах специй, ванили, лесных ягод… Вата пропиталась кровью: из-за неаккуратного движения порез открылся. Захотелось сжечь это красное облако и богохульно подумать о жертвоприношении богам, но вместо этого рука потянулась к заметкам на телефоне. Как давно это было, думал Фёдор, смотря на начало строки: «На улице осень…» Чертов Анго поднял со дна старые мысли о стихотворениях. Последний раз он писал что-то подобное в школьные годы, но все, что воплощалось из мыслей в слова, казалось ему обычным, простым, тривиальным, словно он ждал от себя изобретения новой формы, смешения старого с новым, но каждый раз стопы вгоняли его в рамки уже созданного. Сейчас он снова несколько раз начинал, дописывал четверостишие и мысленно перечеркивал его. Плохо. Очень плохо. Ужасно. В форме нет легкости, а идея барахтается в античном эпосе, цепляясь за формы Серебряного века. «Сложив полномочья в костёр мирозданий, Я взглядом ищу среди праха свой меч. Его взяли Хотры в обмен на признание, Слова, что могли бы мне душу рассечь». Я снова здесь, снова в логаэде с ямбом и анапестом, откладывая телефон, размышлял Достоевский. Строчки смешали его настроение, теологию и подсознание. Если я начал писать, то добавлю еще пару, решил он. «Я им не скажу, что в расплавленной лаве, Текущей по жилам под копотью льда, В видении Агни прознал о желаньях, Которые мне не простят никогда». Анги… ведический пантеон. Конечно, Огонь — это бог, как и прочие стихии. Кому молились, у того просили защиты и благословения. Просить защиты — значит, бояться сильнее других, продолжал Фёдор, не отрывая взгляд от горящей свечи. «Рёв битв. И солома шуршит под ногами, Огонь выбирая, готов был сгореть». На мгновение, прежде чем закончить четверостишие, философ остановился, словно раскалывая последнюю печать и впервые перенося мысли из головы в реальность. Он дал им воплотиться среди букв. «Сквозь дым тянешь руку ко мне над кострами. Чрез лёд проступили гласа святых Вед». Едва ли кто-то мог понять все написанные строки, но для Достоевского они обратились в летопись последних событий. Мысли о себе, о боге, о революции, о внутренних и внешних проявлениях эмоций, заключенные в мифопоэтике и философских рассуждениях, казались Фёдору слишком откровенными, почти голыми и ужасно непривычными. Если бы Анго увидел, то точно захотел бы услышать их со сцены, вот только философ скорее прикрылся бы Брюсовым или Ивановым, сказав, что это их стихи, по форме и по смыслу уж больно похожи. И все же что-то его в них незримо выдавало. Из-за мыслей и жара батарей потянуло в сон, хотя было совсем не поздно. До среды никаких встреч, даже завтра. Он снова взглянул на заметки, подумав, что до гениальности Данте ему еще очень далеко, хотя раньше стихи писать было гораздо легче, словно мысли сами складывались в нужные строки. В то время его единственным читателем был Дазай. «Ты после выпуска хоть раз писал стихи?» Поэзия не была чем-то личным, скорее формой разговора, линией творчества, они даже пробовали совмещать свои разные стили в переписке или на листочках в школе, продолжая рифму и изменяя ритм друг друга, словно пластилин. У Осаму темы всегда были низменно-обыденные с примесью пошлости, серости, как разбитое стекло в раме заброшенного дома, в котором наркоманы забыли свои использованные шприцы; что уж говорить в таком случае об их экспериментах, которые сочились роскошью неоклассицизма на пороге обветшалого питерского колодца с граффити на стенах и тривиальными трехбуквенными подписями. «В гниющей земле — Осколок сообщения. Ты снова глупишь». «На этот раз твои личные хайку?» Стоило ли вообще задавать вопрос, на который Дазай не захочет отвечать? Некоторое время Фёдор смотрел на то, как Осаму печатал. «В сожранных чреслах Расцветает ликорис — Смерть». А затем добавил: «Этот тебе больше понравится». «Конечно, ты сжал Бодлера до хайку». «Если честно, после такой дикой недели я бы предпочел думать о шашлыках у тебя на даче, чем о твоей любви к литературе». «Так это можно устроить». «Если бы я только мог приехать». «Мои двери всегда открыты». «Закрой их, крысы из подъезда забегут, и не разбрасывайся словами, а то я завтра же буду у тебя под дверью». «Странно, что ты еще не здесь». Достоевский улыбался, набирая сообщение и вспоминая, что обычно их разговоры так и происходили, прыгая от возвышенного к обыденному. Фёдор сдержал слово и в воскресенье ни с кем не виделся, проснувшись поздно днем. На завтрак, который по времени уже был обедом, Гончаров приготовил блинчики и накрыл их полотенцем, по утрам он редко выходил из комнаты, стараясь никого не тревожить, и слушал по радио новости, решая кроссворды и судоку, ближе к обеду и особенно после Иван заходил на кухню с толстым журналом и ручкой. — Фёдор Михайлович, по вашей части: персонаж с горящим сердцем? — Данко? — делая глоток из кружки, ответил философ. На кухне уже красовался новый чайник, который Гончаров успел купить с утра. — Да, правильно. Так, рядом: грязное железо, — поправляя очки, продолжал он. — Мм, сколько букв? — Четыре, третья «д» из-за «бездонности» по вертикали. Грязное железо… Может, руда? — Похоже на то. — С Вами рядом даже отгадывается легче. — Да я с немногими темами могу помочь. — Вам так кажется. Лишь к вечеру, одевшись, Фёдор все же вышел пройтись, а заодно купить шоколад для Рампо: других идей так и не возникло. Температура с каждым днем норовила опуститься все ниже, напоминая о том, что прошла половина осени и все ближе подступала зима с почти полярными ночами. Не успеваешь ухватить и кусочек солнца, как оно уже скрывается за горизонтом под пеленой облаков. Чтобы не думать о предстоящей среде, Достоевский расписал план дел: нужно было приступить к чтению статей для доклада, не забывать про домашние задания по логике и про список книг к сессии. Ответы на задания для побочных предметов, как ОБЖ и природоведение, у него были от Петра и старших курсов. Со структурой время превратилось в удобное полотно, в которое отлично вшились несколько часов чтения и повтор слов. В понедельник вечером после ужина Фёдор пообещал Гончарову поговорить на английском. Они сидели за кухонным столом, словно то было единственное место в огромной квартире, где они могли пересечься, и Достоевский задавал простые вопросы о выходных, о погоде, о планах на неделю, немного замедляя свою речь, чтобы Иван успевал, и спокойно ждал, не перебивая и запоминая спорные моменты, чтобы затем их разобрать и исправить ошибки. В субботу он, и правда, заезжал к своей бабушке. Оказывается, она все еще работала, хоть и получала пенсию. Поддерживая разговор и скорее для практики, чем ради интереса, Фёдор спросил о других близких Гончарова. Он думал, что тот расскажет о ком-то из прошлого, отчасти чтобы попрактиковать грамматику. Но этот вопрос прервал череду льющихся фраз, и Иван замолчал, задумавшись. Фёдор терпеливо ждал, так как видел, что Гончаров старался подобрать нужные слова. — Простите, никак не могу вспомнить слово. — Какое? — Детский дом. Он не говорил ничего о своих родителях, так как не знал их. После школы он не пошел в университет, так как нужны были деньги, Иван подрабатывал везде, где было можно, а затем ему помогли найти это место, чему он был рад. Достоевский внимательно слушал, пытаясь понять, было ли то осознанным избеганием деталей или же вынужденным из-за уровня языка, так как Гончаров не вдавался в подробности своего прошлого. Этот вечер заставил Фёдора задуматься о жизни человека, который долгое время был рядом. Странно, что родители ничего ему не говорили, может, из-за того что он тогда еще был ребенком, а затем присутствие Гончарова стало восприниматься как норма и не требовало объяснений. Отец точно знал все детали, когда нанимал его, но начинать сейчас этот разговор было бы странно. Это ведь не последний урок, так что позже можно будет узнать чуть больше. Вслед за понедельником пронесся и вторник, и не думать о среде стало еще труднее. Рампо, казалось, даже не вспоминал об этом либо просто не подавал виду, а ровно в полночь все жильцы коммуналки стояли под дверью его комнаты с тортом и двумя зажженными на нем свечками с цифрами «двадцать пять». Хоть было поздно и работу завтра никто не отменял, они все равно просидели на кухне, попивая чай, до часу ночи. Встреча была запланирована на вечер в том самом баре, где уже успели однажды побывать Николай и Эдогава. В квартире не горел свет, и за оконной рамой свистел студеный ветер. Николай смотрел на стол с кипой набросков, на которых схематично черной ручкой проявлялся Петербург. Мыслей о новой картине не было, они кружились вокруг работы, лекций, будущей выставки. И за всеми этими полотнами размышлений стояла серая тень, которую нельзя было никак скрыть. Гоголь нащупал под подушкой черный шарф, который, казалось, все еще был ледяным, и сжал в руке. Утром праздник продолжался, так как заранее были надуты шарики и спрятаны в шкаф, а, уходя на работу, Акико достала их и раскидала по коридору и кухне. Следом ушла Люси, оставив на столе небольшой сверток от себя. Когда же начал собираться Николай, Рампо уже вышел из комнаты; он сонно зевал, слушая по телефону поздравления от По. Его подарок был подробно рассмотрен и расписан, Эдогава пообещал уже сегодня выйти в этой куртке. А затем ушел и Гоголь, отчего квартира погрузилась в тишину, которую так недолюбливал Рампо. Проснувшись окончательно и належавшись в кровати, он решил выйти на улицу и доехать до работы. Визит не был неожиданным, так как каждый год, еще до того как занял должность детектива, Эдогава приезжал в офис сам или вместе с Фукудзавой. И этот раз не был исключением. Его ждали, подготовив торт. В офисе были не все: кто-то на выезде, кто-то в отпуске, столы пустовали, кроме одного нужного — к нему-то Рампо и направился. Рабочее место Куникиды стерильно чистое, с аккуратными стопками бумаг, разложенных чуть ли не по алфавиту, с пометками на полях и записями в ежедневнике. В руках у Эдогавы тут же оказалась пара папок с делами, которые он весьма быстро пролистал; обычно у Куникиды никогда не было серьезных и запутанных случаев, только те, что требовали долгой рутинной работы и кипы исписанных бумаг. — Новых дел нет, — поправляя очки и забирая документы у него из рук, серьезно заметил мужчина на пару лет старше детектива. — А как насчет старых? — с улыбкой спросил Рампо. Новая куртка расстегнута нараспашку, а под ней — широкий белый свитер. — Что там у нас по архивам, м? — Ты сам знаешь. — То есть, как какие-то проблемы, так меня сразу вызывают, но стоит мне попросить взглянуть одним глазком… — Ты же понимаешь, что там не только дела преступников? — Иначе бы я туда не рвался. — Тебе там, что ли, медом намазано? — Их же Фукудзава приказал охранять от меня? — Рампо облокотился о стол Куникиды так, что почти лег на него, мешая работе. — Не только. Это приказ вышестоящих лиц. — Куникида кашлянул и отодвинул папку подальше. — Если ты снова ослушаешься и попытаешься проникнуть туда, то простым выговор не обойдешься. — Да ладно тебе, что за официальный тон. Как там, кстати, твои попытки найти себе пару? Доппо слегка прищурился, но промолчал. Рампо часто касался больных тем, когда не получал то, чего хотел, и бил он туда с предельной точностью, из-за чего часто нарывался на стычки с коллегами. — Тебе просто стоит завести кошку. — Эдогава, Фукудзава освободился, иди, — крикнул кто-то из глубины офиса, прерывая едва начавшуюся словесную партию. Он улыбнулся, убирая с глаз кудри и отходя от стола, а затем пролавировал меж сотрудников к кабинету дяди. — И вот так постоянно, стоит ему пересечь порог, разговаривать просто невозможно, — заваривая себе чай, посетовал один из работников. — Да нет, вполне можно, — поправляя очки и продолжая работу, ответил Куникида. — Разве это не обидно? — Немного, но на правду не обижаются. — Может, на этот раз Фукудзава даст ему доступ к архивам, и интерес Эдогавы к нашему отделу угаснет. — Это вряд ли. — Зачем ему вообще это нужно? Хочет отыскать какое-то нераскрытое дело? — Он все еще думает, что сможет найти информацию о родителях, — Доппо старался прекратить разговор, так как не любил прохлаждаться и болтать ни о чем в рабочее время. — Вроде бы говорили, что они погибли, разве нет? Несчастный случай из-за утечки газа или какой-то аварии? — Верно, вот только Эдогава так не считает. Куникида взглянул в сторону кабинета Юкити, когда дверь снова открылась. На фоне статного мужчины в сером костюме Рампо казался подростком с взлохмаченными волосами, который пришел на работу к отцу и теперь шел по офису, гордо подняв голову и засунув руки в карманы. Но здесь его поведение никого не вводило в заблуждение, потому что за долгие годы они не раз видели, как на самых разных местах преступлений его игривый характер сменялся серьезной внимательностью и почти хищной чуйкой. — Отлучусь на обед, — оповестил Фукудзава, застегивая куртку. Вослед весь отдел снова поздравил Рампо с Днем рождения и пожелал отличного празднования, на что тот лишь махнул рукой и скрылся за дверью. Ресторан Эдогава по традиции выбрал сам и заказал все, что хотел и даже больше, зная, что в этот день дядя точно не мог ему ни в чем отказать. До указанного времени сбора оставалась еще пара часов, поэтому Рампо прогулялся до кафе, в котором работала Люси, она как раз должна была закончить смену. — Ты все-таки пришел, именинник? — Думала, я откажусь от обещанного бесплатного кофе? Не-а, — проговорил Рампо, рассматривая прилавок. Хотя после сытного обеда есть уже совсем не хотелось. — Тогда выбирай, сегодня за мой счет. — Тебе, кстати, привет от дяди, говорит, ждет тебя снова в гости. — Где еще сегодня успел побывать? — Давай чай-латте с карамельным сиропом и шоколадное печенье. — Когда Люси начала готовить, продолжил: — Только дома и в офисе. — В университет не пошел? — Подумал, что поход на пары в День рождения — это уже моветон. — Уй, как заговорил, — усмехнулась девушка, ставя перед ним чашку молочного чая со специями. — Видишь, готовлюсь к встрече, — улыбнулся Рампо, делая маленький глоток. — Как закончу, пойдем гулять. В кафе было не так много людей, поэтому Эдогава выбрал пустой столик и сел за него. Пришло еще несколько сообщений от коллег с поздравлениями, но Рампо почти не обращал внимание на их количество. Этот день не был каким-то особенным для него, но раз все вокруг считали иначе, он позволял празднику быть и искренне радовался каждому жесту. На самом деле его впервые за долгое время так поздравляли, в последний раз ощущение праздника было только в младшей школе, когда на каждый его День рождения приходил почти весь класс и дети соседей; Рампо уже тогда был очень общительным, родители накрывали на стол, пели песни, готовили конкурсы с призами. Эти чувства сохранились только на фото в альбомах, которые мама раньше так тщательно вела, но после пожара удалось сохранить не все, лишь малую часть. На мгновение они оживали, но с каждым годом все сильнее стирались из памяти. После того инцидента он на долгое время потерял связь с реальностью, все вокруг казалось далеким, хотя жизнь шла дальше. Из-за того что родственников у него больше не было, Рампо отдали в детский дом, где он провел полгода, проживая каждый день как один и тот же и засыпая с мыслью о том, что все это лишь сон, пока однажды его не вызвали к директору. Эту полную женщину с черным пучком он видел второй раз в жизни — первый раз был, когда его только привели сюда, — а рядом с ней — Фукудзава, хотя раньше он не знал его имени и был очень удивлен, когда воспитательница назвала Юкити дядей Эдогавы. Через пару дней, после кипы заполненных и подписанных бумаг, Рампо переехал к нему. И жизнь продолжалась. — Так, я готова, ты чего сидишь с кружкой? Он оторвался от мыслей и потянулся на автомате к остывшему чаю. За окном начало смеркаться, хотя на часах еще даже не было шести. На улице зажигались фонари и шуршали под ногами неубранные листья. Они вместе шли по городу, спрятав руки в карманы от ветра, и говорили, кто когда переболел ветрянкой, что Люси еще не вырвала зубы мудрости, а Рампо однажды уснул в кресле у стоматолога. У бара уже стоял Николай с Фёдором. Достоевский, докуривая сигарету, протянул руку Рампо, а затем, взяв у Гоголя подарочный пакет, отдал его Эдогаве со словами поздравлений. Йосано опаздывала из-за пациента, которого все никак не могли выписать. — Пойдемте тогда сядем, — предложил именинник, проходя мимо охраны. Официант отвел их к забронированному столику. Люди только начали подтягиваться; Рампо объяснял это ранним временем, так как в этом баре собирались толпы даже в будние дни. Фиолетовый свет лишь сильнее прорисовывал густые тени, в которых скрывались посетители, из них, как из пучины, выныривали работники с винными картами, меню и коктейлями. Достоевский хотел было заказать безалкогольный напиток, но Рампо остановил его со словами о том, что «Кто платит, тот и музыку заказывает», имея в виду, что раз Эдогава сегодня за всех платил, то как минимум один нормальный коктейль должен быть выпит. Как ни странно, Фёдор не пререкался и справедливо кивнул, меняя выбор на Кловер клаб с джином и сладкой малиновой пенкой; его же взял и Эдогава. Разговор клеился по кусочкам, очень медленно, собираясь в мозаику из обыденных тем и кратких фраз о прошлом: о малине в деревне Николая, когда тот попробовал коктейль у Фёдора, о лесах в родном краю Люси — и пока они говорили о природе и детской ностальгии, Рампо обратился к Фёдору, вспомнив про его задержание. — Ты ведь даже суток не успел отсидеть, да? Тут же забрали, — слизывая языком пенку с коктейля, улыбнулся Эдогава. — Повезло мне, — поддержал Фёдор, немного откинувшись на стул, словно дистанцируясь от собеседника напротив. — Наверное, родители тебе потом это долго припоминали. — К счастью, они об этом не узнали. — Кто тогда за тебя поручился? — Друг и помощник семьи. — Помощник? — удивленно наклонил голову Рампо. — Вы про Ивана Александровича говорите? — вступил в разговор Николай. — Он такой старательный и аккуратный, похож на дворецкого, я первый раз, когда его увидел, подумал, что попал в прошлый век, в эпоху императоров. — Достоевский у нас, значит, самых петербуржских кровей. — Ты ведь тоже здесь родился, — переводя тему, ответил Фёдор, глядя ему прямо в глаза. — Верно, но я ближе к рабочему классу. Акико успела зайти домой и переодеться и только потом поспешила в бар; девушка едва успела сделать пару глотков и сказать тост, как диджей сменил музыку, начав постепенно прогревать танцпол. Рампо не торопился, зная, что совсем скоро вперемешку пойдут заказанные им заранее песни. — Еще по одному? — спросил Эдогава, когда Фёдор допил коктейль и поднялся. — Я покурю и подумаю об этом. — Или, может, сет шотов? — Давайте, — поддержала Йосано. Николай вышел за Фёдором следом, накидывая на плечи пальто. На улице уже было темно и холодно, вот только градус алкоголя грел изнутри так, что у художника изо рта вырывались клубы теплого пара. — Вроде бы все неплохо проходит. — По ощущениям, похоже на философские встречи на квартире только без глубоких разговоров и политических споров. — Думаю, еще пара шотов, и это тоже будет, — улыбнулся Николай, стоя совсем близко и наблюдая за тем, как Фёдор каждый раз отворачивался в другую сторону, выдыхая дым. — Кстати, у меня в сумке твой шарф. — А я твой не взял, если что, можем зайти ко мне потом. Не хочу засиживаться, а то завтра вставать рано. — Ты когда-нибудь прогуливал пары? — Бывало, но редко. — Я в студенчестве часто их просыпал, так как сидел допоздна с рисунками, а потом не слышал будильники. Когда они вернулись, их уже дожидались шоты. Выпив по первому, Рампо и Йосано пошли танцевать. Столики заполнялись людьми, а музыка становилась все громче; поначалу она захватила каждый уголок бара, затем прорвалась глубже, отчего Гоголь, не замечая, начал отстукивать ритм ногой. Он хотел остаться рядом, словно создавая вокруг Фёдора тихий остров, но, когда Йосано, как и в прошлый раз, махнула ему рукой, художник поднялся к ним. — Что ты думаешь про нашу компанию? — Странно, что вы вообще все общаетесь. — Я тоже думала, что мы совсем не сойдемся, — ответила Люси. — Странная штука — судьба. Кто бы предположил, что люди разных возрастов, с разным образованием и из разных мест будут сегодня все вместе в баре. Девушка говорила это, а сама наблюдала за тем, как Фёдор вполоборота смотрит за танцполом, мерцающим яркими красками и прерывающимся словно кадры на пленке. — Я вам там такую песню оставил, — запыхавшись и опираясь о стол, прокричал Рампо, — не дай Бог, вы не пойдете. Поэтому по еще одному шоту и давайте. Они подняли стопки и чокнулись с громкими возгласами от разгоряченных Акико и Николая. — Одна песня, и я пойду на перекур. — Это слишком слабо, хотя бы пара песен. — Покачал головой Эдогава, обнимая за плечи Люси. — Ты знаешь, что он там подготовил? — спросил Фёдор, проходя вглубь танцпола и чувствуя на спине руку Николая. — Без понятия, — весело отозвался он, двигаясь следом и качая головой в такт играющей Voyage-Voyage. Если бы рядом не было Гоголя, Фёдор никогда бы не согласился выйти танцевать, но рядом с ним неловкость вокруг исчезала, он даже начал подпевать французской песне и получил в ответ удивленно-восхищенный взгляд Николая, который то и дело в танце из-за людей вокруг касался плеч и рук Фёдора. — Ощущаю себя на дискотеке в лагере, — прокричал художник ему на ухо, делая шаг еще ближе. Рука Достоевского, словно боясь, что волны людей оттолкнут их в разные стороны, невесомо легла на его талию. Сквозь тонкую ткань водолазки должен был ощущаться ее холод, но вместо этого бок обожгло. — Я никогда не был в лагерях, — так же громко ответил Фёдор. Они стояли настолько близко друг к другу, подпираемые со всех сторон, что двигаться было проблематично, благо следующая песня была медленной; одновременно с этим Николай взглянул в сторону их столика, за которым хитро в тусклом свете улыбались двое, подбиравшие все песни. Он еще не знал, что в списке на медленный танец были записаны самые разные и надо благодарить Люси за то, что она не позволила выбрать что-то кричащее, иначе бы Николай провалился сквозь землю. В колонках тягуче играла «Call out my name». Почувствовав, как на талию легла вторая рука, художник взглянул на Фёдора и понял по хитрому прищуру глаз, что тот решил последовать установленным правилам: если от них требовали медленный танец, то так тому и быть. Очередная уступка имениннику. Но что-то иное было в этом движении, что-то глубже обычной игры. Гоголь ладонью касался коротких волос и подушечками пальцев проводил по основанию шеи, пока в голове мелькали абсолютно плохие идеи о том, как алкоголь мог бы скрыть его истинные намерения. Ему стоило лишь немного наклониться, чтобы достать до губ, но пальцы на талии, сжавшиеся чуть сильнее, вынудили Николая перевести взгляд выше. В этот момент он был уверен, что Достоевский очень четко прочитал его мысли, так как в его темном взгляде промелькнула тень улыбки и совсем незаметное покачивание головой. Не здесь, не сейчас, не среди толпы, не из-за чьей-то прихоти. Это был не отказ, а отсрочка. По крайней мере, к такому выводу пришел художник, и он, глубоко выдохнув, прижал Фёдора к себе. В тот момент песня прервалась, сливаясь с другой, более старой и русской, из-за чего они оба тихо засмеялись; это был «Фантазёр». — Как жаль, что День рождения иногда накладывает некоторые привилегии, — проговорил Николай. — Думаю, что скоро все разойдутся, а то уже поздно. — Было бы неплохо, как раз успеем ко мне. За столиком Рампо переключился уже на другую тему. Помимо шотов, стояли тарелки с начос и картошкой, которые заботливо заказала Йосано, напоминая всем также о том, что было бы неплохо попить воды. Предположение Николая не оправдалось, праздник и не собирался заканчиваться, поэтому очень скоро они вдвоем, попрощавшись со всеми, вышли из бара. Дойти из центра до дома Достоевского было решено пешком. — Надеюсь, мы никого не разбудим. — Обычно Гончаров очень крепко спит и всегда закрывает дверь своей комнаты, так как я часто пью чай по ночам. Но на самом деле художнику совсем не хотелось так быстро расставаться и заканчивать этот день. — У меня есть одна идея, навеянная разговорами о питерских местах, если ты не торопишься спать, — произнес Фёдор. — До пятницы я совершенно свободен, — ответил Николай и с облегчением выдохнул. Мимо проехала полиция, в центре было много людей, выходящих из кафе и прогуливающихся в теплой одежде. На другой стороне играли на гитаре и подпевали собравшиеся вокруг. Доносился запах прелых листьев и соленой воды, а вдалеке показались золотые купола. — Заходи, я поставлю чайник. В квартире темно, и только в коридоре горел свет; Фёдор достал несколько пледов и отдал Николаю, затем заварил в термосе чай с травами, взял пряники и пастилу. Гоголь сидел за столом и смотрел за его перемещениями, разморенный теплом и алкоголем, и, как только философ снова прошел мимо, остановил его, потянув к себе за свитер. Не встретив сопротивления, он крепко обнял Фёдора, уткнувшись лицом в живот. Прошла пара минут, но Николай не отпускал; философ чувствовал горячее дыхание сквозь одежду и старался замедлить стук сердца, чтобы его нельзя было так четко ощутить. Руки мягко опустились на белую макушку, перебирая короткие выбившиеся из косы пряди. — Ты никуда не хочешь? — Хочу сидеть так, — не поднимая глаз, ответил Николай. — На крышу не пойдем? — Пойдем… — Но не сегодня? — В ответ Гоголь кивнул. — Ну хорошо. Останешься у меня? — Он снова кивнул. — Давай хотя бы чай попьем. На этот раз художник его отпустил, но продолжал следить глазами. За столом воцарилась тишина, каждый думал о своем, но только тема была одной. И если Фёдор снова сквозь оставшийся алкоголь пытался прийти в себя и думать о последствиях, то мысли Николая больше походили на схему для оригами, из которой он сделал записную книжку: танцы, взгляд, тепло, объятия, рядом… Предложения не больше нескольких слов складывались в голове, а затем и вовсе отошли на второй план, когда Николай уткнулся лбом в острое плечо и посмотрел вниз на чужую ладонь под столом. Все его мысли обращались в прикосновения, и их катастрофически не хватало. Он дотронулся открытого предплечья, прочертил пальцем линию на открытой мягкой ладони, а когда решился накрыть ее и сплести пальцы, то задержал дыхание. Фёдор ответил на этот жест. Две кружки с остатками чая остались на столе, так как Гоголь не собирался отпускать его руку. Ему было все равно на чистую пижаму, на ванну и прочие приготовления ко сну, которые Достоевский всегда старался совершать неукоснительно, поэтому Николаю оставалось лишь ждать его в темноте комнаты, ощущая, как алкоголь расслаблял тело, а глаза закрывались под тяжестью сна. Он понял, что уснул, когда почувствовал, как поднялось одеяло и Фёдор лег рядом. — Будильник на семь утра, — тихо проговорил он. Художник приложил усилие, чтобы снова не отключиться, и рукой коснулся его щеки. Тепло на губах длилось мгновение, но оно пробралось в каждую клеточку Николая, когда тот осознал, что произошло. — Мне нужно время. Только это и произнес Фёдор, хотя эта короткая фраза была лишь нитью в огромном полотне того, что хотел бы сказать: о том, как далеко в будущее он заглядывал и как понимал, что его могло не быть. Однако сейчас под тяжелым одеялом знакомой ему комнаты его обнимал человек, сумевший, пусть и немного, но пробудить иные чувства и отколоть кусок ледяного покрова, под которым все это время горел огонь.