Malheur, malheur

Десятый день зреет на востоке. Солнце поднимается над городом всевидящим оком уже-не-мертвого Бога, его алый свет расползается по улицам, словно густая кровь вперемешку с ядом. Сочная иллюзия. Воспаленный мозг рисует перед глазами образы прошлого и будущего, привносит яркие краски в тусклое рутинное настоящее. Он протирает кинжал и небрежно швыряет тряпицу в огонь. Вонь паленых волос и костей щекочет ноздри, придавая металлическому вкусу крови совершенно особые пикантные нотки. Из зазевавшегося лавочника получилась хорошая жертва. Тучная, полнокровная. Громкая. Но… слабая. Бледная. Скучная. Хриплый голос в голове сменяется сытым молчанием. В груди тепло, в животе — жарко, в штанах — тесно. Отец доволен и в награду привычно дарует утешение смертной плоти. Но… недоволен Сын. Он хотел не этого. Он хотел другого. Алый свет пляшет на цветной черепице, вспыхивает на бронзовых козырьках. Улицы шевелятся, словно комок червей. Люди, эльфы, дварфы и прочие — снуют туда-сюда, живые, чувствующие. Не подозревающие, что уступают дорогу самой Смерти в неприметном обличии. Что кинжал под его одеждой в равной степени жаждет крови каждого из них. Но уступают. А, поймав его взгляд, быстро отворачиваются. Пусть. В его глазах — такие муки, что не видели и в Аверно. И все же — он, в отличие от кинжала, хочет не их. Никого из них. Глашатай на перекрестке орет во всю глотку, размахивая газетой. Заметка про загадочные исчезновения бесстыдно соседствует со сладкоречивой статьей о том, как расцветет город под властью эрцгерцога. Кованные ворота, покорные стражи, мраморные ступени, пышные придворные, золоченые канделябры, пушистые ковры. Бесчисленные залы, комнаты, коридоры — что страницы неинтересной книги, он пролистывает их вскользь, не глядя. Каждый раз. И каждый раз перед заветной дверью замирает на бесконечно долгое мгновение. Каждый раз внутри что-то словно натягивается со звоном, и кровожадная божественная сущность беспокойно ворочается во сне, плотнее сжимая когти на его сердце. Хорошо знакомое ему томительное ожидание. Предвкушение скорого развлечения. Скорого убийства. Свежей крови. Новой жертвы. Ложь. Ничему из этого свершиться не суждено. Не сейчас. Нескоро. Из памяти настырно ускользают первые шаги к этому причудливому союзу. Он сам загнал себя в клетку Великого плана — или это его Отец? Чьей волей они вынуждены терпеть друг друга — Богов или все же Избранных? Чье имя написано на ошейнике, затянутом так плотно, что тяжело сглатывать? Он вынужден терпеть. При виде знакомого силуэта сердце рвется из когтей обреченной на гибель птицей. Это чувство не похоже на то плотное и тягучее, с которым к жертве крадется засадный хищник… и на хлесткий восторг броска, на жар хлещущей из разорванной глотки крови — тоже. Оно легкое, невесомое. Ветер, нежно слизывающий кровавый туман со спутанных темных мыслей. Оно дарует ясность сознания — и полный бардак в груди. Питает томительную жажду слов и прикосновений. Каждый раз. Новый виток их Плана, новые задачи, новые имена. Вновь кто-то должен умереть, чтобы Трое стали еще на шаг ближе к конечной цели. Замок щелкает за спиной, и он оборачивается через плечо, шумно втягивая носом воздух. Легкость уходит, возвращается алый морок. «Позволь, Отец. Позволь пролить кровь Тирана и Некроманта». Он не просит — почти что требует. Пролить кровь — сущие мелочи. Он желает испить эту чашу до дна. Сейчас. Немедленно. Пока шаги из-за двери еще достигают слуха, пока шуршит пергамент — он так ясно и четко видит перед внутренним взором длинные пальцы в витиеватых золотых кольцах. Но строптивый Отец сыт предыдущей жертвой и Великим планом. В его снах захлебнувшийся кровью мир корчится перед ним в вечной агонии до конца времен. И больше ему как будто бы ничего не нужно. Но Сыну — нужно. Сыну нужно совсем другое. Капризный ребенок в обрывках его души не может принять отказ и не выносит равнодушия. День-другой он следует приказам, пишет темную историю города кровью на выбеленных костях, кусая губы от невыносимой скуки под пристальным взором начертанного на стене черепа… а затем ноги сами несут его ко дворцу по пыльным и шумным улицам, на звук отвратительно мелодичной музыки, на запах надушенных потных тел вперемешку с пудрой. Балы и званые вечера, столь любимые городской элитой, не вызывают у него ничего, кроме тошноты и глухой рокочущей в груди ярости. О, с каким наслаждением он залил бы эти роскошные залы кровью пирующих под их сводами богачей! Цепкий взгляд хищника ищет, скрупулезно перебирая жертв, пока среди элегантных благородных дам и разодетых в пышные шелка джентльменов не находит искомое. Волосы на всем теле встают дыбом, а кожа собирается вокруг носа, так что из-под вздернутой губы показываются клыки. Знает ли Тиран о том, что он здесь? Наверняка знает. Он умен, внимателен и расчетлив. Но недостаточно, чтобы понимать: не стоит дразнить Убийцу. Сидит, вальяжно закинув ногу на ногу, потягивает вино из украшенного бокала и что-то нашептывает на ушко очередной дворянке. Доверчивая дура хихикает и краснеет. Невзрачная, некрасивая, немолодая, но богатая и наверняка влиятельная. Другие Тирану не интересны. Когти скребутся в ребра, срывая мясо с часто вздымающихся костей. Язык трепещет за оскаленными зубами, как у одуревшей в пылу охоты кошки. Он разорвал бы их собственными руками. Разорвал бы их всех. Но Тирана — с особенным упоением. Мерзкий вызывающий парфюм еще долго преследует его нелепой насмешкой над бушующими в груди страстями. Едва минует пятый день, как алтарь вновь омывает кровью. Огненный Кулак, разнюхавший слишком много. Жилистый мальчишка, крепящийся до последнего. Сегодня кинжал груб и ненасытен — в его падениях и взмахах нет и намека на пылкую пляску смерти, нет красоты и высокой цели. Мальчишка сперва стонет от боли, затем — воет, и наконец — хрипит. Его изувеченная голова безжизненно болтается на краю алтаря, пока кинжал терзает его плоть, вырывая из нее последние капли крови. Уже не ради убийства. Не ради Отца. Просто потому, что ярость не отпускает. Смерть не приносит успокоения. Привычная награда кажется костью, небрежно брошенной псу у двери. Вызывает раздражение и желание отсечь то лишнее, что теснит в исподнем. С любимыми Сыновьями так не поступают. Смех Орин разносится эхом по коридорам Храма. Яда в ее словах хватит, чтобы отравить дракона. Говорит, что политика и придворные игры не для таких, как он. Что, если грызть сталь, можно обломать зубы. Что Отцу чужды столь приземленные страсти. Он не может понять, чего хочет больше — отыметь ее у залитого кровью алтаря или содрать кожу заживо. Дорогая сестра видит его насквозь — жалеет и презирает. Знает. Знает, что права. Что желание обладать уместно лишь однажды — накануне невыносимо прекрасного акта творения в насильственной смерти во славу их немертвого Отца. В убийстве, чей багровый цветок расцветает в руках достойнейших. В наслаждении несравнимо большем, чем любой оргазм. Он это тоже знает. Ему бы молиться, просить Отца вернуть мятежному духу твердость, уверенность и покой. Но смирение во служении — это не для него. Он набирается терпения и ждет. Выслеживает. Готовится. Ловит себя на том, что среди обманчиво-приветливых улыбок попадаются вполне искренние. Что в многочасовых дискуссиях о природе божественности и совместном построении чертежей стражей-автоматонов рождается интерес. Что алое марево в глазах тает, наполняя мир вокруг непривычным богатством красок. Что его неумолимо завораживают длинные пальцы, макающие перо в чернильницу, и пыл, с которым Горташ погружается в созидание. Такое удивительное в своей губительной эффективности. Такое чуждое и манящее. Такое… непохожее на убийство. И чудовище всякий раз недовольно ворчит в груди, оставляя кровоточащие раны в сердце. Момент истины наступает неожиданно и застает врасплох, кажется, обоих. Взгляды пересекаются со ставшей уже привычной мягкостью — и мгновенно обретают твердость, звенят сталью перекрещенных в бою шпаг. Предусмотрительный и осторожный, Тиран позволил себе расслабиться. Отпустил стражу и остался наедине с Убийцей. Без обычных путей к отступлению, без многочисленных козырей в рукавах. Глупец. Руки взлетают к груди, длинные пальцы складываются в колдовские символы. Золотые кольца сверкают в дрожащем огне свечей. Слишком медленно. Хищник бросается вперед. Он ждал этого так долго, так долго копил в мышцах смертоносное напряжение. Его движения идеальны. Никакой автоматон никогда не сравнится с ним. Глухой удар затылка о стену и звон разбитой чернильницы, ухнувшей с задетого бедром стола, погружают кабинет в густую тягучую тишину. Чудесную тишину, полную звуков. Острый слух хищника не обманешь. Он слышит дыхание — горячее, частое и неровное. Чувствует его на коже и жадно ловит в собственные легкие. Ощущает тонкий аромат какого-то особо изысканного вина. Ах, если бы вино могло пьянить так, как долгожданный успех в охоте! Он слышит сердце. Чувствует его на чужом запястье. Видит его на шее чуть выше вдавленного в кожу лезвия кинжала. Так близко и соблазнительно. Так приятно. Молчание повисает в тишине немым вопросом. Он всматривается в темные широко раскрытые глаза Горташа, чтобы убедиться: тот знает ответ. Потому что никакой Великий план не стоит того, чтобы мучиться ожиданием. Потому что с Бейна не убудет назначить себе нового Избранного, случись что с прежним. Потому что не стоит дразнить Убийцу. Собственное сердце заходится в предвкушении, гонит разогретую кровь по телу, стучит в висках. Когти Отца не могут его сдержать — а может, не хотят. Благоразумие никогда не было сильной стороной Баала и его Детей. В блаженное мгновение до того, как кинжал вспорет кожу и выпустит в мир великолепный пропитанный трепещущей жизнью алый, все остальное утрачивает значение. Остается только кровавый триумф убийства. И все же он… медлит? Впитывает черты чужого лица и запах плохо скрываемого страха. Силится запомнить в мельчайших деталях, до давно заживших шрамов на подбородке и россыпи мелких родимых пятен на коже поверх артерии. Запомнить — и связать с часами, что они проводили вместе за размышлениями и исследованиями. С вечерами за тактическими картами и выдержанным вином. Сохранить в памяти, как что-то неизмеримо ценное. Понимание пробегает по спине волной кусачих мурашек, а затем возвращается к голове, вытесняя все остальные мысли. Сперва он осознает, что наслаждается. Наслаждается, сжимая жизнь Тирана в своих руках — такую же хрупкую, как у любого смертного. Как все-таки смачно он плюнул в лицо Бейну, Отец должен гордиться им! Но следом приходит истина, непреклонная и жестокая, — убить можно лишь единожды. Один смертный — одна смерть. Уникальная и прекрасная, но… единственная. Пожалуй нет, гордиться Отец не будет. Потому что сегодня Тиран не умрет от руки Убийцы. Гуляющий под кожей жар стягивается в тугой комок в груди — и ухает вниз с тем, как он отстраняется и отпускает Горташа. Тот смотрит тяжелым взглядом из-под растрепанной черной челки и касается пальцами шеи — проверяет, не пустили ли ему кровь. Такой слабый и уязвимый перед лицом Смерти, одинаково жадной до всех живых. Любимая игрушка капризного ребенка, не желающего ни с кем делиться. Слишком привлекательная на своем пути к неминуемому убийству. Он улыбается, со свистом прокручивает кинжал в пальцах и убирает в ножны. Однажды Отец получит свою жертву. После того, как его своенравный Сын с ней как следует наиграется.