Он заслужил!

— Алло, бабуль? Слегка взъерошенный голос её внука, насупленный и хриплый, эхом отозвался то ли в трубке, то ли в её собственной голове, заставив сердце Сары подпрыгнуть и перевернуться. В последний раз она слышала такой его голос, когда Ваня узнал о похоронке о своём папе. На секунду Сара почувствовала, как реальность растворяется, заходясь в водовороте хаоса, а воздух в лёгких застревает: ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Кто это? — спросил Ава, откладывая свои приборы на тарелку. — Ваня? Чего с ним? Сара опомнилась, плотнее прижала телефон к уху, прочистила горло. — Ванюш, — проворковала она в трубку. — Солнце, свет моих очей, что с тобой, медвежонок? Что тебя так огорчило? Ваня протяжно и громко всхлипнул. Сердце Сары сжалось от боли. Дрожащий голос на другом конце провода подсказал ей: Ваня не просто плакал сейчас, он самозабвенно рыдал. — Заб-забери м-меня, б-б-бабуль, п-пожалуйс-ста! — Ванюш… — только и смогла выдавить Сара, не справляясь со страшными картинками в своём воображении. Рука Авы отточенным, но нежным движением отобрала у неё телефон. — Привет, адмирал! Его отец при жизни служил во флоте, на флоте и погиб. Высокое звание прилипло к Ване забавным прозвищем с самого рождения. — Ну-ка рассказывай, в чём проблема? Мать в порядке? Тебя кто-то обидел? — Деда, п-пожалуйста, забери меня! — Ваня удручающе, болезненно всхлипнул. — Я уже иду, Ванюш, — пообещал Ава. Он поставил звонок на громкую, а сам быстро выбежал в коридор и вернулся в куртке и нелепо намотанном шарфе. — Ты мне скажи, кто тебя обидел?! — крикнул он в сторону телефона. Ваня молчал с минуту, даже не плакал. Ава и Сара едва не решили, что связь прервалась. Наконец, внук прошептал: — Мама. Это слово нерешительно сорвалось с его губ, сопровождаемое чувством стыда. Очевидно, он считал себя распоследним предателем. Сара округлила глаза, придвигаясь ближе к телефону. Ваня продолжал: — Я ничего такого… Я же по папе скучаю… Я просто хотел помочь… У меня немного неровно… А она меня ремнём… Глубокая морщина прорезала лоб Авы, а Сара выбежала в коридор, чтобы тоже одеться. Ава нагнулся к телефону, глубоко и быстро обдумывая свои слова. — Ваня, внучок. Не знаю, что у вас с мамой случилось, но ты так вовремя позвонил! Мы с бабушкой как раз собирались забрать тебя к нам на выходные. Ты как мысли наши прочитал. Праведный гнев в сторону дочери граничил с нежеланием выставлять её перед сыном последней злодейкой, а себя рыцарем-спасителем. Даже если это близко к правде в его сегодняшней реальности. — Ты на маму сильно не сердись, ладно, дорогой? — Это не я на неё, это она на меня, — сдавленно возразил Ваня, и Ава от досады на себя самого пнул ножку стола. — Ты сиди в своей комнате и жди. Мы как раз едем к вам. Путешествие было затруднено из-за коварного льда, покрывавшего дороги. Путь, в любой другой день занимавший около семи минут, затянулся на долгие пятнадцать. Ава открыл перед женой все двери, а Сара с каждым шагом становилась всё мрачнее и суровее. Тот, кому предназначался её гнев, должен был очень сильно пожалеть о своих неверных решениях. Об их прибытии в тридцать первую квартиру возвести дверной звонок, слишком жизнерадостный для мрачной причины их визита. С той стороны кто-то повозился с замком, а потом дверь приоткрылась. Ава и Сара увидели сперва копну тёмно-рыжих волос, местами дразняще вспыхивавших медными оттенками, следом необычайной красоты молодое женское лицо, обрамлённое этими волосами. Светло-карие глаза удивлённо распахнулись, дверь открылась до конца, являя гостям их взрослую дочь. Ава невольно залюбовался: перед ним будто стояла молодая Сара, только в десять раз красивее, хотя жене он бы в этом никогда не признался. Что-то в ней отсылало к её бабушке, маме Авы. Генетика! Как человек может умещать в себе одновременное сходство с несколькими совершенно непохожими друг на друга людьми? — Мама? Папа? — дочь удивлённо изогнула брови. — Вы чего тут… Сара, напустив на себя холодный вид, прошла мимо дочери, не произнеся ни слова. — Папа, что происходит? — дочь запнулась, наткнувшись на непривычно суровый взгляд отца. Он многое хотел ей сказать, но пока было не время. Дочь поспешила в гостиную, следуя по пятам за родителями, которые вели себя на её вкус так странно, как никогда в жизни. Ничуть не смутившись, Сара оставила на всём своём пути грязно-снежные следы, находу крича: — Ваня! Ванюша! Ваня, мой дорогой! — Мама, что, чёрт возьми, случилось?! — их дочь яростно протестовала, на её лице отразился ужас при виде грязных следов в недавно вылизанной квартире. — Ты бы хоть обувь сняла! В её расстроенном голосе проскользнул акцент, который обычно удавалось умело маскировать. — Это то, что тебя беспокоит, Ева?! — рявкнула Сара тоном, который убедил Еву в том, что следы это не худшее, что может случиться в её жизни сегодня. Мать двинулась в её сторону, как вдруг её с силой толкнули в бок. — О, мой дорогой Ванюша! Сара подхватила внука под руки и крепко обняла на весу. — Мама, да он же тяжёлый… — попыталась Ева и ахнула, когда папа, её милый добрый папа, который за всю жизнь едва ли два раза повысил на неё голос, шлёпнул дочь по протянутой руке. — Папа! Ваня, уткнувшись бабушке в шею, не видел развернувшуюся сцену. Не увидел он и того, как его мать содрогнулась, увидев в глазах Авы глубокое тревожащее разочарование, которое прежде было ей незнакомо. — Что за чёрт…? — шок Евы вылился в низкое, хриплое восклицание. Как вдруг её глаза осветило пониманием. — Ах, вот оно что. Наябедничал, — холодно заключила она. Она посмотрела на своего сына, и от ледяной отстранённости на её лице у Авы по спине пробежали мурашки. — Мы возьмём Ваню на пару дней, дочка, — сказал он. — Помнишь, мы это обсуждали? — Но… — И ты обещала с нами поехать, — перебил Ава. — У меня работа… — Выходные, — возразил Ава. Ева открыла рот, чтобы продолжить спор — в конце концов, не было никакого обещания, о котором говорил папа! — но Ава перебил её. — Сара, отведи Ваню в машину. Включи зажигание и печку, погрейтесь. Мы с Евой соберём вещи и тоже придём. Когда Сара и Ваня скрылись за дверью, Ева набросилась на отца. — Папа, вы чего тут проворачиваете?! — с резким акцентом спросила она. Её голос повысился от возмущения. — Папа! Ава схватил дочь за руку и потащил за собой в гостиную. — Ну, неси. — Нести что?! — с негодованием воскликнула Ева, не понимая его и пытаясь вырвать руку из его хватки. — Ремень! — припечатал Ава. — Я слышал, что ты считаешь, Ване это нужно. Решил, несправедливо, что в твоём детстве такого не было. Знаешь, говорят, родители дают детям лучшее из того, что дали им самим. На этих словах отца у Евы хватило совести покраснеть. — Так вот, мы с матерью ничего такого тебе не давали! Получается, долг остался. — Папа, — очень сдержанно начала Ева, боясь разрушить остатки хрупкой сдержанности отца. — Послушай… Я это не просто так сделала… — Неси, говорю, ремень, — повторил Ава. — Я взрослый человек! — воскликнула Ева. — Ну хорошо, возьмём мой. Он поднял пуховик, повозился с застёжкой. Ева отступила, пользуясь освобождением. Папа с ремнём должен был выглядеть нелепо, но выглядел почему-то устрашающе. — Пап, да что за вздор? — она попыталась усмехнуться. — Повернись. — Папа! — Сказал — повернись! — Да не буду я! Ава двинулся в её сторону, согнув ремень пополам. Ева бросилась прочь. — Взрослый человек! — передразнил Ава, преодолев целый круг вокруг дивана и остановившись с дочерью по противоположным сторонам. — Папа, ты сошёл с ума, — не удержалась Ева. — Тебе надо выпить таблетку и… Ава вдруг набрался сил и бросился вдогонку. Ева вскрикнула, когда ремень хлопнул по дивану в сантиметре от её ноги, и забежала в спальню, навалившись с той стороны на дверь. — Что ж ты за мать, если обрекаешь ребёнка на то, чего сама боишься, как дитя малое, а? — спросил Ава, налаживая дыхание. — Он заслужил! Ты даже не знаешь, что он сделал! — заорала Ева в отчаянии, сломавшимся голосом, устало. — И ты тоже заслужила! — Ава толкнул дверь, но Ева держала хорошо. — Папа, но это же просто анекдот какой-то, — пожаловалась Ева. — Это трагедия, дочка, а не анекдот. Он отбросил ремень, потом подумал, поднял и вдел его обратно в шлевки брюк. — Твой сын так плакал! Это чем же он заслужил, скажи мне на милость, такую благодать: видеть и чувствовать, как родная мать его ненавидит? — Я такого не говорила, — отозвалась Ева дрожащим от рыданий голосом. — Я его люблю! — А он решил, что ненавидишь. — Ты ему веришь? Это просто манипуляции, он вызывал у вас жалость! — Ева! — прикрикнул Ава, начиная по-настоящему сердиться на дочь. — Не смей! Я не дурак и слышу, когда родные лгут мне. Твой сын тебя боится. Ева промолчала. — Ева, тебе двадцать сем лет, двадцать семь! Мы с матерью хоть раз в жизни подали тебе такой пример? Мы одобряли такое воспитание когда-нибудь? Ты знала что-то, кроме любви, Ева? Ева не ответила. — Что бы ни было, как бы ты не косячила, где бы ни ошибалась, Ева, мы с матерью когда-то тебя били? «Он заслужил»! Что твой сын сделал такого, что обошёл по уровню баловства тебя, скажи мне? Даже когда ты взяла мою машину и катала своих одноклассников в восьмом классе, мы с мамой не считали, что ты заслуживаешь физической силы. Так почему вдруг это появилось в тебе?! Ева молчала. — Ева, ответь мне! Ава приник к двери и услышал сдавленные всхлипы и тихие стоны. Он толкнул, и дверь поддалась. Ева сидела на полу у своей кровати, закрыв лицо руками. Её плечи тряслись от рыданий, которые стали громче, когда Ава сел рядом и прижал дочь к груди. Он незаметно огляделся. На двери шкафа вешалка с формой. Ни единой пылинки на тёмной поверхности, идеальные стрелки. Словно кто-то этим утром подготовил форму. Вот только её уже три месяца как не для кого было готовить. Ава прикрыл глаза на несколько секунд, чтобы загнать внутрь слёзы. У кровати, с той стороны, где они сидели, лежали на полу аккуратные мужские тапки. Ава прижал дочь к груди крепче и поцеловал в макушку. — О, Ева, — сказал он с болью. — Мне казалось, что ты пережила. Он сказал это себе самому, с обвинением. — Папа, да как же такое пережить? — прорыдала Ева, сорвавшись на чистый иврит. Повернув голову в другую сторону, Ава увидал на кровати ножницы, кучу обрывков бумаги, большой картон и клей. Всё лежало в беспорядке. Приглядевшись, Ава увидел, что то не бумага, а вырезки из фотографий. Улыбающаяся Ева, светящийся радостью Адам, маленький Ваня, Сара и он, Ава. Их было много, самых разных, но больше всего там было Адама. Должно быть, Ваня извёл на свою идею все имеющиеся фотографии отца. Аву озарило чёткое понимание ситуации. А с ним и пронизывающая боль. Должно быть, мясо, нанизанное на шампур, чувствовало бы себя лучше, если бы умело чувствовать, на его месте. — Прости, прости, — бормотал Ава, целуя дочь в висок. — Я не видел, не замечал. Дурак, слепой. Ева что-то отвечала, возражала, но Ава не разбирал слов. — Папа, он мне ни единой фотографии не оставил, папа, — прорыдала она, и очередная стена в её фасаде, за которым она скрывалась последние три месяца, рухнула. Слёзы хлынули с новой силой, голос охрип. — Папа, ни единой фотографии! — Да, дочка, да, я вижу. Он повернул её голову, поцеловал в оба глаза, сперва в левый, затем в правый. На губах остался солёный привкус. — Дочка, но он же хотел как лучше, он же не знал. Смотри, он делал что-то, какую-то поделку для тебя. Ева простонала ему в плечо что-то невразумительное. — Ева, он тоже скучает, ему больно, как и тебе, дорогая. Половина его жизни — ты, а другая — Адам. И сейчас он остался с одной половиной. Он не со зла, слышишь? — Знаю, — прошептала Ева между всхлипами. Ава увидал на кровати, рядом с фотографиями, тот самый злополучный ремень. Сердце сжалось от почти физической боли. — Ева, ох, Ева.