Переплетенные души

      Снежинки тают на лице, на языке тает шоколад. Морозный воздух гуляет в легких. Теплый свет оранжевых фонарей золотит белоснежные сугробы. Легкие хлопья пушистого снега оседают на волосах жемчужной проседью. Торопливо снующие туда сюда люди, спешно закупающие продукты, громко смеются и разговаривают. Наверное, их слышно на всю улицу. Хаджиме и Нагито простояли в очереди аж полчаса. Теперь они возвращались, лишь когда солнце потонуло за горизонтом, а на небе далеким отсветом блеснули первые звезды.       Комаэда, жуя купленный Хинатой батончик, крепко сжимал его руку, поглаживая пальцы и разглядывая прекрасные зимние пейзажи. Хаджиме, таща за собой один из пакетов и лишь изредка вслушиваясь в хрустящие под ногами сугробы, поглядывает на освещаемый желтым светом профиль Нагито. — Если сейчас семь вечера, то мы еще все успеем приготовить, — неожиданно начинает рассуждать вслух тот. — Тогда ты чего такой напряженный и серьезный? Веселись, Хаджиме! — Комаэда натягивает глупую улыбку, прислонившись щекой к крепкому плечу, но его улыбка тут же спадает, когда голос значительно падает вниз и на лице его отображается ужасным образом тревога. — Ах, черт! Ты думаешь, что я так же, как и в наше прошлое Рождество, спалю елку? В этот раз я не буду путаться у тебя под ногами! Обещаю, я постараюсь не... — Ха-ха-ха! — Хината мгновенно вспомнил лицо Нагито, когда их рождественская елка вспыхнула, словно спичка, ярким крупным пламенем, да как кинулась на занавески! Да, ему самому тогда было не до смеха, они оба едва не обмерли от страха, но сейчас этот инцидент вспоминался лишь с улыбкой, только Комаэда все никак не мог смириться со своей неудачей, все никак не мог себя простить. — Все в порядке, Нагито, и я не устану повторять это каждую зиму.       Тот немного успокаивается, и они, молча наслаждаясь компанией друг друга, продолжают свой путь.       Когда на горизонте вырисовывается скромная пятиэтажка, обшарпанная и знатно побитая, Комаэда вынимает из кармана ключи. Через пять минут они уже орудуют дома, выкладывая продукты из пакетов на стол. Хаджиме передает овощи и консервированную кукурузу с горохом Нагито, и тот отправляет еду в холодильник. Так же они поступают с половиной продуктов, когда Комаэда совершенно случайно замечает, насколько холодными были пальцы Хинаты. — Замерз? Почему не сказал? — Нагито берет его руки в свои ладони, и пусть его протез не мог согреть, он все равно осторожно сжал Хаджиме теплыми пальцами. — А... Да я не то чтобы... — он неловко смущается такому обыденному у них жесту, словно все еще не привыкнув за два года к подобному отношению Комаэды.       Нагито, странно блеснув глазами, аккуратно отпускает ладони Хинаты и спешно кидается с кухни. Удивлённый Хаджиме, не успев осмыслить такое резкое исчезновение, уже через пять секунд наблюдает Комаэду в кухонном проходе со... свитером? — Мне... стоило дотерпеть до полуночи, но... — он прикусывает губу и отводит взгляд, расплываясь в нелепой улыбке. — Ха-ха, Хаджиме, я просто не сдержался, да и такой случай...       Нагито протягивает ему сверток, осторожно приподнимая сложенный рукав и открывая вид на нечто пушистое и ярко-рыжее... Котенок! Хината, рассмеявшись, не может удержать улыбку, дрожащими руками принимая подарок. — Я подумал... ну... что тебе понравится, если к нам присоединится такое милое создание, — его щеки розовеют, когда он видит, с каким чуть ли не визжащим восторгом и умилением Хаджиме рассматривается нового питомца со всех сторон, совершенно забыв о холоде и свитере. — Н-нагито, я..! — он снова усмехается, прижав котенка к груди и обращая взгляд на Комаэду. — Это лучший подарок!       Тот искренне удивляется, разглядывая в глазах Хинаты настоящее неподдельное счастье. Как же мало для этого счастья нужно... Хаджиме предельно осторожно отпускает крошечного котенка на пол, и тот, смешно покачиваясь, вразвалочку приступает к исследованию своего нового дома. Хината смотрит на рыжее создание еще пять секунд, после поворачиваясь к Нагито и встречаясь с ним взглядом. Он не медля притягивает его к себе, сжимая в объятиях так крепко, что тот начинает умирающе хрипеть, но все равно кладет свои руки на плечи Хаджиме. — Кха-а... Я к-конечно... рад, что ты с-счастлив, но... — тут Хината расслабляет хватку, заливаясь смехом тому прямо в ухо. — Ха-ах... Оденься уже, ты весь холодный!       Все еще восторженно усмехаясь, Хаджиме повинуется, натягивая темно-красный свитер. Нагито, потирая шею, отходит на шаг, с видом эксперта оглядывая новый прикид. — Прекрасен, — заключает он. — Да, мне тоже нравится, отличный свитер, спасибо! — Не свитер, ты.       Комаэда усмехается, глядя на снова смутившегося, как подросток после первого поцелуя, Хинату, а затем так же неловко улыбается сам. — Я хотел предложить приготовить печенье, но если ты... — он не договаривает, когда Хаджиме уже согласно кивает. — Давай! — и поймав успокоенный взгляд Нагито, он лезет за нужными продуктами.       Достав необходимые ингредиенты, они принимаются за готовку. Хината начинает замешивать глазурь, пока Комаэде выпадает честь иметь дело с тестом. Он с горем пополам открывает муку, которая едва ли не летит во все стороны, а затем добавляет к ней молотый имбирь и корицу. Замешав сухие ингредиенты, он отправляет в получившуюся смесь масло и мед. Но как только дело доходит для яиц, и Нагито разбивает о край миски скорлупу, тарелка предательски шатается, и в попытке удержать ее содержимое на своем законном месте, Комаэда теряет бдительность со злосчастным яйцом, и оно со смешным звуком шлёпается прямо о пол. — Черт! — он хватает салфетку, ныряя за расплывающимся по ламинату пятну. — Что случилось? — Хаджиме обращается к Нагито прямо за секунду до...       Бум! Комаэда со всей силы вписывается головой прямо в стол. — Осторожно! — выкрикивает Хината, но было уже поздно, зажмурившись от резкой колики и болезненно простонав, Нагито наступает прямо на мокрое место, тут же поскальзываясь.       От необратимого падения его спасает лишь вовремя среагировавший Хаджиме. Он хватает Комаэду под локоть, усаживая его на стул, и опускается перед ним на корточки, пытаясь заглянуть в лицо. — Ты цел? Принести лед? — но тот, бездумно промаргиваясь, кажется, и не слышал вопросов Хинаты. Заметив накатившие слезы, Хаджиме немедленно начинает осмотр головы. — Сильно ударился? Где болит? — Н-нет... — сдавленно шипит он, морщась. — Нет, все в порядке, Хаджиме.       Тот вздыхает. — Больно, вижу же. — Ну разве что чуть-чуть.       И по всей видимости тут Нагито не соврал. Полностью оправившись от удара, он беспомощно обращает взгляд на Хинату. — Прости, я снова все испортил...       Хаджиме печально вздыхает, поднимаясь на ноги. — Х-хаджиме, я все исправлю!       Комаэда почти вскакивает со стула, но Хината, принудительно давит на его плечо пальцами, чтобы тот остался на месте, а затем притягивает его голову к своей груди. Нагито замолкает, когда осторожные пальцы Хаджиме блуждают в его волосах. Он ласково поглаживает кожу головы массирующими движениями, другой рукой тепло прижимая к себе. Ладонь Хинаты неторопливо пробегается по седым волосам, поглаживают выученные наизусть пряди каштанового цвета, и те податливо вьются под его нежными ласками. Он доходит до лба и, аккуратно приглаживая челку, наклоняется, чтобы оставить легкий поцелуй. Губы Хаджиме мягко касаются бледной горячей кожи, и он также быстро отстраняется, снова гладя Нагито по голове. — Глупый, ничего ты не испортил... — Хината поворачивает его лицо к себе, трепетно касаясь зардевшейся щеки. Застывшие слезы еще блестят в расстроенном взгляде Комаэды, когда он смотрит прямо в глаза. — Ну что ты, не волнуйся, ничего не случилось. За неудачей – удача, — он лукаво ухмыляется, заставляя невольно задуматься, а что он имел ввиду на самом деле?       Нагито, окончательно успокоившись, снова утыкается в приятную ткань свитера, пряча лицо в складках и осторожно обхватывая Хинату за талию. — Я люблю тебя, Хаджиме. — Я... я тебя тоже, Нагито.       И они спокойно продолжают готовку, которая, к счастью, оканчивается успешно. Даже ничего не сгорело и не взорвалось!       Пока Комаэда кипятит воду в чайнике, Хината садится за стол и, подперев подбородок рукой, вглядывается в довольно светлый вечерний пейзаж. Где-то уже взрываются ярким салютом фейерверки; дети под окном бегают с бенгальскими огнями и заливаются смехом; с соседней квартиры слышны рождественские песни; уютная атмосфера теплой кухни и запах печенья... Кажется, он наконец нашел настоящее счастье. Счастье, что, оказывается, было так близко... прямо за спиной.       Нагито ставит на стол две чашки, и они безмолвно принимаются за чай с печеньем. Из приоткрытого в процессе готовки окна доносятся далекие звуки голосов, и Хаджиме наконец нарушает тишину, когда чашки почти пустуют. — Не хочешь прогуляться? — слишком небрежно спрашивает он. — Прогуляться? — Комаэда бросает взгляд на часы: половина десятого. Успеют. — Если хочешь, можем сходить.       Хината, чем-то задумавшись, лишь молча кивает, поднимаясь и складывая посуду в раковину. Нагито замечает, почти чувствует, что какая-то определённая мысль гнездится в голове его Хаджиме. С самого утра он был задумчив и словно витал в облаках, словно почти все свое время проводил в раздумьях. Комаэда предпочел не выпытывать из Хинаты эту информацию, но думать об этом и любопытствовать ему никто не запрещал. Впрочем, он быстро отбрасывает эту мысль, поднимаясь со стула и следуя за Хаджиме в прихожую. Тот натягивает куртку поверх свитера, пока Нагито возится с бежевым плащом, а затем они оба покидают стены общей квартиры.       На улице холодно. Морозный воздух щипает щеки и нос, а колючие снежинки бьют в лицо. Погода заметно изменилась. — Куда ты хотел сходить? — он прячет нос между складками шарфа, сунув руки в карманы.       Хаджиме снова выглядит странно. Он смаргивает пелену размышлений с глаз, и уже осмысленно смотрит на Нагито. — На площадку. Пойдем? — Ха-ха, хорошо.       Разговорившись обо всем и ни о чем, они доходят до площадки минуты за три, не больше. Она как раз находилась близко к дому. Только зачем Хинате нужна была площадка? Комаэда хотел пошутить, мол, что, решил вспомнить детство? Но понял, что шутка тупая, и прикусил язык.       Детская площадка, ржавая и с облезшей местами краской, встретила их одиноким скрипом старой качели. Голый многолетний дуб злобно обвевал гудящий ветер. Мигающий фонарь освещал пустую заброшенную территорию, куда даже дети играть не приходили. — Ам... Чем ты планировал тут заняться? — Комаэда оглядывает тоскливую площадку беглым взглядом. Ему действительно было интересно, что они тут забыли. — Ну... — его губы трогает кривая улыбка. — Поиграем в снежки? — А? Ты для этого меня вытащил? — Нагито округляет глаза, услышав желание Хаджиме. Поиграть в снежки? Серьезно? — А... я... ладно, забудь, глупость ска... — Закидать меня хочешь, значит? — на его лице кривится хитрая ухмылка, когда он быстро нагибается за снегом и, отскочив от Хинаты на пару шагов, пуляет в него рассыпчатый снежок.       Тот, совершенно не ожидавший такого нападения, успевает лишь удивиться, когда пушистые хлопья орошают его волосы, заседая в них, словно звезды.       Комаэда умело уворачивается от снарядов Хаджиме, и тот ликующе смеется, наконец попав ему в ногу и оставив на темных штанах белое пятно. Неопределенно фыркнув, Нагито скрывается за широким стволом старого дуба. Прижавшись к дереву спиной, он хихикает от адреналина, порой выглядывая, чтобы бросить в Хинату очередную охапку снега. Плотно сжимая пальцами рыхлый снег, Комаэда спешно формирует снежок округлой формы и наконец снова выглядывает из-за дуба. Быстро проанализировав территорию старой площадки взглядом, он удивленно распахивает глаза, оглядывая все еще раз. Где Хаджиме? Нагито предельно осторожно выступает из укрытия, снова пробегаясь взглядом по сугробам и снова не находя Хинату. — Хаджиме? — и как только сей вопрос слетает с его губ, ему в спину прилетает огромный комок снега, заставив пошатнуться. — Кха..! Х-хитрец!       Запыхавшийся Нагито немедленно оборачивается, и ему тут же приходится оборониться руками, прежде чем в его лицо летит очередная порция снежков. Комаэда отступает! Хрипло смеясь и включая задний ход, он параллельно умудряется и бросать в Хаджиме снежки непроизвольной формы, и уворачиваться от его атак.       Наконец Нагито резко разворачивается и бежит от Хинаты по площадке, словно ребёнок, и тот гонится за ним точно также, словно на какой-то краткий миг они, сами того не замечая, стали беззаботными детьми, которых не ждала после короткого отпуска кипящая работа в Фонде Будущего.       Комаэда теряет равновесие, ловко изогнувшись от нового выстрела снега, и с воплем падает прямо в сугроб, благо, хотя бы не лицом. Огромная громада холоднющего снега принимает Нагито в свои объятия и он утопает спиной в сугробе, беспомощно шевеля кистями рук по направлению задыхающегося от хохота Хаджиме. Он громко ойкает, когда за шиворот пробирается ужасно холодный снег. — Ну чего ты смеешься! — пыхтит он, пытаясь оторваться от цепкого одеяла снега, но лишь глубже погружаясь в сугроб. — Помоги мне! — и Комаэда начинает активно жестикулировать, изображая всемирную муку и, кажется, слишком переигрывая.       Однако вместо того, чтобы протянуть руку помощи, Хината нагло разворачивается и... Приземляется рядом с Нагито! Едва не погрузившись в снег с головой, он оборачивается на ошалевшего Комаэду и злобно усмехается. Но уже скоро ему предстоит успокоиться. Удобно устроившись в снежном кресле, он дотягивается до руки Нагито и нежно переплетает их пальцы. Ладони Комаэды касается нечто холодное и мокрое... — Дурак! — выкрикивает он первым делом. — Где твои перчатки!? Ты же только что этими руками..! — Тихо... — на лицо Хинаты наползает умиротворённая улыбка. Он редко улыбался так, и Нагито почти никогда не мог понять, что эту улыбку провоцирует. — Все в порядке.       Того едва ли не трясет от злобы. — В порядке!? Ты себе все отморозишь! — он шарит протезом по карманам, пытаясь отыскать заветную пару вторых перчаток, но в итоге не находит ничего. — Хаджиме-е!.. — Мне не холодно, пока ты рядом, пока держишь меня за руку, — он откидывает голову в сугроб, устремляя взгляд в чистейшее чёрное небо и позволяя проскользнуть ухмылке оттого, как его слова повлияли на лицо Нагито. — Ночь сегодня волшебная, взгляни на звезды!       Комаэда молча повинуется. Далекие белые точки сияют так ярко, словно предугадав сегодняшний день, словно светили лишь для них, таких же маленьких двух точек, если поглядеть с высоты неба. Нагито оборачивается, когда замечает на себе взгляд Хаджиме. Тот смотрит так завороженно, что даже не замечает, что его уже раскусили, не замечает, что Комаэда смотрит так же завороженно в ответ. — Что случилось, Хаджиме? Тебя что-то гложет? Ты сегодня странный... — и странное поведение Хинаты было ни чуть не выдумкой.       Обычно он редко замечал счастье и красоту в таких глупых и простых вещах, как детская игра в снежки или полотно, сплошь покрытое звездами. Таким вещам по своему обыкновению выделял особое внимание именно Комаэда. Так что заставило Хаджиме открыть глаза? — Ничего, Нагито, — он наконец выбирается из сугроба и переворачивается так, что ему полностью открывается вид на лицо Нагито. Предугадав следующие слова того, он дополняет: — Правда, ничего.       Комаэда кусает губы, мнется еще немного, а потом крепко сжимает пальцы правой руки. Поверил. Хаджиме молча разглядывает бледные черты лица, выученные наизусть, будто стих, но все еще такие же прекрасные и идеальные, совсем не надоевшие. — Ты так красив, Нагито, — заметив открытую шею, Хината заботливо натягивает коричневый шарф повыше, почти скрывая за ним пол лица Комаэды. — Так же красив, как и внутри.       И он плюхается лицом в заснеженное пальто Нагито, ластясь на его груди, словно котенок. Тот, нервно кашлянув, опускает левую руку на голову Хаджиме и по-матерински натягивает шапку. — Что за наплыв нежности? — он усмехается, но его улыбка тут же спадает с лица. — Хаджиме, я не... — Замолчи, — бурчит тот едва слышно, а затем с легким вздохом подымается. — Пошли, замерзнешь. — Сказал бесперчаточный.       И Хината, поднявшись, протягивает руку, помогая подняться. Сердце Комаэды трогает почти забытое воспоминание, и легкой ностальгической песней колышется что-то внутри.       Хаджиме оборачивается, пока Нагито тщательно стряхивает с себя остатки снега. Смешно хмуря брови, он трясет ногой, отмахиваясь от приставших снежинок, а затем топает ботинками. И пока он так усердно занят очень важным делом, Хината, пересилив дрожащие руки и бешено мечущееся в груди сердце, ныряет рукой за пазуху. — Хаджиме, ты будешь отря..? — Комаэда удивленно наблюдает за тем, как его парень опускается перед ним на одно колено. — Что ты..?       Тот, заливаясь всеми оттенками красного, смущенно смотрит снизу вверх. — Нагито, ты... Т-ты самый прекрасный человек, которого мне приходилось когда-либо видеть, и я... я... — он неровно выдыхает, когда встречается с максимально удивлённым взглядом Комаэды. — Я так люблю тебя... Правда, так, как никого никогда не любил! За эти два года, что мы провели вместе, я понял, что ты... ты не просто человек, ты стал моим сердцем, и я... Больше всего на свете я хотел бы провести свой остаток жизни рядом с тобой. Н-нагито, ты... ты согласен выйти за меня замуж? — приоткрыв небольшую коробочку и плотно сжав от напряжение челюсти, Хаджиме обнажает его глазам серебристое кольцо тонкого изящного плетения.       По спине того пробегается целая армия букашек, поднимая волосы дыбом. Из кишков внутри вяжется тугой узел. — Х-хаджиме, не смешная шутка, — и тон его серьезнее некуда. — Я... Н-нет, ты не понял, я не шучу.       И на краткое мгновение между ними весит колючая стена тишины. Нагито бросает и в жар, и в холод, сердце болит и поет, а от переполняющих эмоций хочется просто кричать и плакать, но мог ли он так эгоистично поступить? А могло ли быть все это лишь сном?       Хината с глубоким вздохом поднимается, и извинения уже крутятся на языке Комаэды. — Иди сюда, — Хаджиме с грустной улыбкой раскрывает руки, убрав коробок в карман. — Хаджиме, пож... — Идем, Нагито.       Нагито колеблется еще секунды две, а затем с громким всхлипом бросается в распахнутые объятия, отдавшись воле чувств. Он вжимается в Хинату так сильно и тесно, что тот должен был оттолкнуть, но не оттолкнул, напротив, лишь притянул ближе и крепко сжал. — Хаджиме, мне так жаль! — он откровенно рыдает, впервые совершенно забыв о стеснении или чем-то другом. — Как я мог испортить все... Ты заслуживаешь... Нха-а... Гораздо большего, чем я. Я такой... ужасный! Такой...       Хината молчит, чувствуя как кипяток ползет по его венам, чувствуя, что прямо сейчас его сердце готово было лопнуть, разлетевшись в пыль. Он думал, они перестали таить друг от друга боль, думал, скрывать больше нечего, думал, они пережили все свои раны. Кто знал, что шрамы до сих пор ноют тупой болью, до сих пор напоминают о себе, до сих пор тенью следуют по пятам, не позволяя нормально жить? Наверное, именно в этот момент Хаджиме вдруг понял, что психике Комаэды уже не восстановиться. Но кто он такой, если не попытается? Кем он будет, если просто не будет рядом? Нет. Совсем не собой. Ведь если надо, он готов был повторить миллионы и миллиарды раз, что тот заслужил всего мира, если не больше, даже если от того не будет толку. Потому что он знал, он чувствовал, что им быть, им суждено, все предопределено свыше, и по-другому быть не может. Их души не просто связаны друг с другом. Их души переплетены.       Хината отстраняется, чтобы утереть с лица Нагито не слезы, боль, вину, тоску по чему-то родному, но давно забытому. Он потерянно выдыхает, смахивая ледяным пальцем горячую слезинку с холодной щеки; вкладывает в этот маленький жест, микроскопический шажок все слова, что вертелись на языке, но не могли сорваться. — Каким бы ты ни был... — он легко улыбается, но никто бы не услышал, как тяжело стучит сердце. — Я люблю тебя любым, Нагито.       Тот вхлипывает в последний раз, делая глубокий вдох для успокоения. — Хаджиме, я думал... влюбиться в тебя сильнее я уже не смогу, — он улыбается, а в глазах его стынет горячее счастье. — Но я оказался совершенно не прав.       Хаджиме расслабившись, улыбается сам, теперь уже куда легче, спокойнее. Лишь он помог ему задышать полной грудью. — Это значит... да? — тихо вопрошает Хината. — Это значит да, — столь же тихо вторит ему Комаэда.