Угольный

Антон приходит в университет, но не опаздывает, как обычно (потому что Дмитрий Темурович, плещась в своем джакузи и брызжа каплями Антону на кровать, всю ночь говорил: «Еще один матч, Антон, и спать», а спать они так и не легли). Ну, да ладно. Он замечает сначала… А хрен его знает, что он замечает. В глаза бросаются и высокий рост (уж в росте-то Антон разбирается, а уж особенно, когда почти все ниже него), графитовые заостренные уши, а потом и обсидиановые черные ладони. За облегающими второй кожей брюками он замечает охуительную пятую точку, трет глаза и почти готовится развернуться, чтобы пойти домой отоспаться. А потом Он (после такого только с заглавной буквы, завихрушками и сердечками по контуру) заканчивает читать доску объявлений и поворачивается лицом к Антону. Антон, блядь, охуевает. Он, сука, не на факультете международных отношений. Он на менеджменте, их вот к такому не готовили! Его вообще ничего к такому подготовить не могло. Длинный язык проходится по кромке белых, острых как бритва зубов, когда уголки губ приподнимаются в улыбке, кожа грифельная, как обожженная бумага, как угольки потухшего костра, где-то выцветающая, сереющая, а где-то, на шее, чуть-чуть коричневая. А взгляд! Черная дыра, бездна, окруженная правильными чертами лица, высоким лбом и небесной красотой. Антон знает, что ведет себя неподобающе, потому что, блядь, пялится. И Он подходит к Антону, обводит когтистым пальцем свои губы (Господь, Антон не может оторвать от них взгляд, ему и самому хочется пройтись по ним) и рычит мягким баритоном: — Ар-р-рсений. — Антон, — медленно кивает он в ответ. Он Арсений складывает руку будто бы «пистолетом», когда указательный и большой выпрямлены и под прямым углом, и проводит рукой вокруг себя, как бы очерчивая радугу. — Философия? Коленки подрагивают, хотя здесь даже нет рычания, которое бы унесло его далеко и надолго. — Ась?.. Арсений языком облизывает свою мочку уха и быстро затягивает язык обратно. — Как это?.. — он стучит кончиками пальцев себе по груди. — А… где будет философия?.. Ладно, это Антону понятно, это привычно, это просто, это… — Не знаешь, Нтон? — он показывает одним указательным пальцем вправо, а другим влево. «НАДО ПРОСТО ОТВЕТИТЬ», — звенит у него в голове сиреной. — Знаю! — Антон берет его за руку, и все, уносите этого Антона, он сломался, несите нового! Кожа и правда чуточку шершавая, а подушечки пальцев бархатные. Арсений смотрит ему в глаза и улыбается. Антон мимолетно замечает, что Арсений не убирает ладонь, позволяет держать себя за руку и тянуть в сторону кабинета. Сердце перестает стучать, как бешеное, и он заводит разговор: — Ты не отсюда, да?.. «Мастер коммуникации, дайте ему, блядь, награду или две, или по лбу». Но Арсений, и Антон чуть не спотыкается, потому что пытается одновременно идти вперед и не отводить от него взгляд, языком почесывает кончик носа, и только потом говорит: — Я есть из низин, — Антон вскидывает брови. Да кому он врет. Они подлетают так высоко, что на них можно повесить шторы, и глаза они не прикроют. Низины — место неизвестное, самая глубинка таинственной многонациональной родины, то ли коммуна, то ли государство в государстве, то ли ад, то ли рай. Ни одного фото, ни одного видео, ни одной передачи. Только шепотки и таинственные устные описания. Они жили то ли наверху, то ли внизу, в любом случае, если гномы, эльфы, русалы обитали в одном слое бытия, до низин… в низинах не работала техника, в низинах говорили на одном с ними языке, но в другом ритме и темпе, а еще с низинами только три месяца как подписали соглашение об обмене ресурсами. И, видимо, студентами. Антон, блядь, в ахуе, хотя Сережка — гном, необычайно высокий для своих, плюнувший на попытку социализироваться и поступивший в Воронеж, где людей-таки было побольше, чем гномов. И Дима, его друг-сосед тоже не человек — русал, который носил с собой постоянно перчатки и зонт, чтобы на него не дай Бог лишняя капелька не попала. Как он умудряется препарировать в меде — загадка. Арсений уточняет: — Студент, — он когтем задевает подбородок, и Антон облизывается. — Ты? Антон видит, как когтистая ладонь распрямляется, пальцы растопыриваются, обнажая тыльную сторону. — Я учусь на менеджменте. Арсений широко улыбается, поднимает их руки над ними, как победители (или как Цезарь, неужто у него в породе тоже были нижние?) и лишает Антона любой возможности не влюбиться: — Я говорю с человеком, который мне симпатичен. Антон наверняка краснеет, он себя знает, прячет глаза, но тут же слышит: — Я обидел ты? — Нет-нет, — Антон спешно машет головой из стороны в сторону, уже не удивляясь привычному жесту растопыренной ладони. — Ты чудесный. Чужой язык быстро проходится по Антоновой ключице, охуевание пролетает мимо него газелью в свете фар, он только и успевает, что крепче вцепиться в ладошку. Они уже перед дверями аудитории, и до Антона доходит, что он, Антон Андреевич Шастун, таки тоже имеет честь иметь философия первой парой. Антон, еб твою мать, ты можешь хотя бы в мыслях не запинаться?! Он смотрит на Арсения своим фирменно маньячим взглядом «я убью тебя, я сожру тебя, я хочу тебя, но я маленькая стеснительная фиалочка, поэтому, пожалуйста, прояви инициативу сам». Еще настолько рано, что рядом только Катя и Олеся, но они мажут по Антону с Арсением взглядом и не подходят, потому что волнующийся студент — студент, который не бросит конспект, даже если вокруг ядерный взрыв. А Арсений смотрит на него, только гораздо более немигающе (Антон несмотря на многолетнюю практику флирта, не может пойти против нижненской физиологии) и спрашивает: — Учитель нравится? — Препод-то? Ну да, — Антон пожимает плечами, — он хороший, несмотря на то, что пара не основная. Они так и не расцепляют руки, даже когда староста приносит ключ, как факел на олимпиаде, и их впускают в аудиторию. Они расцепляются, когда входит поток и начинается пара, а Арсения вызывают коротко рассказать о себе. И потом Арсений садится, вновь переплетая с ним пальцы. Антон расшибется на тысячу маленьких Антончиков, но позовет его на свидание. И он зовет. Они каждый день ходят на пары, а когда проходит первое потрясение, и Антон слышит первый каламбур, с которого его уносит далеко и надолго, даже забывает о том, что между ними есть хоть какие-то отличия. И, ну, стесняется. Пока Арсений не приносит в столовую маленькую черную коробочку, — сердце Антона подводит, ускакивает куда-то (хотя в голове он прекрасно знает, что оно сейчас в руках Арсения). — Это тебе. Антон расплывается как мороженое на полуденном солнце. — Что это? — открывает он коробочку и уже не нуждается в ответе. Но слышит раскатистое: — Серьга. У Антона недоумение в глазах и умиление в душе: — Спасибо, Арс. Он уже не пугается языка, проходящегося по ключице в благодарность, пусть и поясняет, что это неприлично, но «сам я, Арс, готов познать традиции твоего мира целиком и полностью», хотя начинает носить самые мешковатые джинсы из всех, чтобы скрыть все где-попало стоящее. — Пойдем на свидание? — тараторит он, хотя не может, не может, не может вынести того, как это звучит, за язык (не только арсеньевский) не отвечает. — Нтон! Арсений улыбается, придвигается близко-близко и трется головой об Антоново плечо. Ему так нравится такой вид согласия. Антон видел этот жест в разных проявлениях, чаще всего Арс общался, когда сцеплялся с окружающими руками. В согласии прислонял сцепленные в комок руки к своему лбу, а если был с кем-то одного роста, то просто терся лбом о выступающие части тела (такое случалось редко, но Павел Алексеевич был в охреневании, несмотря на то, что в жизни повидал разных студентов, после этого прочитал лекцию о домогательствах, и Арс стал работать только с концепцией рука в руке). В отрицании — тряс руку и тянул за пальцы. Когда люди ему нравились (а это случилось только с Сережей и Антоном), брал своими руками чужие, поглаживал, мял, стучал, тер, массировал, царапал, тянул, выводил узоры, в общем, чего только не делал. И сейчас любая ебанца звучит для Антона не как «че?..» а как «конечно, Арс, почему бы и нет?..» Поэтому пусть он и не знает, что с серьгой делать, проколов у него нет, но он улыбается в ответ и только тихонько спрашивает: — Подержишь меня за руку, на каникулах проколю? Арсовы пальцы дрожат в его руке, тот трется головой вновь, и шепчет в ухо: — Уже на каникулах? Антон кусает губу, черт, у них в стране не принято носить серьги в ушах? Они хранят их в коробочках? — Я могу не прокалы… — Нтон! Язык благодарно проходится по ключицам, и Антон тихонечко стонет. Он прижимает голову к плечам, но Арсений тут же гладит его по волосам, а Антон так и не может привыкнуть к тому, насколько этот нежный жест хаотично вплетается в их общение. — Конечно, я подержу тебя за руку, — Арсений хлюпает носом. Антон обнимает его, прижимая голову к своей груди, но Арсений не выпускает пальцев из его кудрей, и поза становится чересчур откровенной, тесной, для кампуса. — Арсюшенька, миленький, все в порядке? Что такое? — Ты такой хороший! Сердце екает. *** Антон не любит боль. Чертыхается, сжимает Арсову руку, — внутренности узлом сворачиваются, он радуется, что не позавтракал. Они ждут своей очереди и эльфийка, которая встречает их, смотрит на Арса завороженно, заставляя Антона в волнении сильнее сжать чужую руку, чтобы потушить царапающую грудь ревность: — Такие прекрасные уши! У нее самой больше пяти дырок, из-за того, как счастливо она машет головой из стороны в сторону, Антон не может сосредоточиться и посчитать. У Арсения — Антон знает! Трогал — ровно два прокола на одном ухе. Он улыбается ей, проводя пальцем по губам, его привычный жест-привет, — Антон залипает и сглатывает. Арсений расцепляет их руки, потому что Антоново сглатывание тоже теперь читать умеет, чтобы скользнуть ладонью к заднему карману и сжать ягодицу. «Научил на свою голову!» — Мне нужносделатьпрокол, — спешит Антон. — Прокол. Мне. Арсений хихикает, тут же возвращая руку на место, переплетая пальцы. — И мне, — мурчит Арс. Эльфийка улыбается, ведя их вовнутрь. Она предлагает медицинскую сталь, и Антон выбирает, как ребенок между смайликом и черным когтем, но Арс говорит: — У нас обсидиан. Антон выхуевает цветами, бледнеет на пару тонов, а потом мучительно краснеет. А все по одной простой причине: материал дорогой, гипоаллергенный и только в низинах водится, а Арсений ему подарил. Антон даже и не знал, как этот обсидиан выглядел из-за его редкости. Эльфийка одобрительно кивает, а Антон ладошками зарывается в Арсовы волны, ласково гладя большими пальцами щеки, в благодарность. Они заходят. Кресло как медицинское, в кабинете стерильность, да еще и ватка, холодящая ухо… Антон дрожит в кресле, ерзает, цепляется за Арса так, что готов руку переломить, особенно, когда видит пистолет, и готовится встать, потому что «бля, он не готов! Нахер он предложил?.. Можно было и на шее носить!» и отвлекается только на: — Красивая пара. И не успевает заметить, как ему делают прокол. Ухо по-настоящему горит все воскресенье. Арсений ходит за ним по пятам, языком водит по кончику уха, по раковине, и в конце концов не выдерживает, садится Антону на колени. — Хочу, чтобы ты, — Антон фокусируется на раскрытой ладони и подушечках вблизи его лица (жутко интересный жест, чтобы акцентировать внимание на собеседнике), — я трахнул. Антон сглатывает. Во-первых, с притяжательными местоимениями у Арсения проблемы, хотя в основном он говорит очень чисто. А во-вторых, он не может перестать представлять и первое, и второе. — Я тоже хочу тебя, — Антону разговоры даются тяжелее. А Арсений, паршивец такой, пожимает плечами, причем настолько искренне, что Антон даже злиться не может. — Что хочешь, Нтон? Антон выдержит, Антон выдержит, у них уже был секс, но он выдер... — Хочутебятрахнуть, — кто-то, кажется, зря купил клей, действует он теперь на Антонову речь. Арсений тянет руки к его пояснице. Прикосновение к впадинке, мягкое, нежное, чуть щекочущее бархатом и царапающее самым краешком коготка, заставляет его выгнуться и застонать. Антон тянется к Арсовой рубашке, расстегивая. Слишком много, слишком. Когда оголяются ключицы, Антон в отместку за многотысячные стояки, где надо и не надо, начинает вылизывать косточку, посасывая и нежно прикусывая. — Нтон, еще! — Арсений не боится шуметь, даже не задумываясь, что фанерные стены общаги позволяют остальным слышать их так, будто они в одной комнате. Антон благодарен, что на каникулах многие разъехались и не настучат на них коменде. Ищет руками Антоновы, переплетает пальцы и массирует большими пальцами центр ладони, как не делал почти никогда, несмотря на многообразие своих низинных жестов. Антон ухмыляется, берет инициативу в свои — хи-хи! — руки. Сам находит центр ладони, активнее посасывает тонкую кожу, оставляя засос, который расцветет смоляным пятном уже завтра, и Арсений шипит, почти сваливаясь с колен. — Нтон! Много! Антон распускает их хватку, чтобы постучать по бедру: — Давай, демоненок, раздвинь ноги и сцепи их за моей спиной. «Свалишься же», — думает он, чувствуя, как сердце распускается (какое же оно, зараза, влюбчивое и непослушное). Хотя кому он врет?.. Он только за. Когда Арсений пересаживается, Антон тянется к рубашке, чтобы быстрее покончить с ней. Снимает, стягивает, бросает на пол (вот за это его по головке не погладят), и тянется к горошинам сосков. Арсений больше не дает руку после Антоновой шалости. Зарывается когтями в волосы и притягивает к себе. — Укуси! Антон впивается пальцами в ягодицы и кусает. Тут же зализывает, посасывает, и в благодарность слышит громкий протяжный стон. Переключается на второй, необласканный сосок, втягивает бусинку в рот, дует и чувствует волны тепла, поднимающиеся вихрями от звуков Арсения. Он притягивает его к себе, чтобы совсем близко, совсем тесно, и сам то ли пищит, то ли воет, когда они напарываются друг на друга. Джинсов пиздец как много, но Антон все равно трется, чуть подкидывая Арсения. Тот тянет его за волосы, заставляя высвободить сосок, и длинным языком облизывает Антоновы губы. Он послушно открывает рот, смотря, как капли слюны стекают по канату демонических мышц, умеющих и уменьшаться, и удлиняться, а главное — таких охуительных в поцелуях. Язык вылизывает небо, щеки, а потом заполняет Антонов рот целиком, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Он сглатывает, Арсений стонет, но не прекращает играться с ним, надавливая. Антон сосет, сильно, наверняка до боли, не отводя взгляда от блестящих глаз. В какой-то момент закашливается, чересчур много заглатывая, и Арсений выпускает его, переставая мучить, валит на кровать, и руками лезет в джинсы. Антон смотрит, как осторожно когти избегают чувствительной плоти, как черный контрастен на фоне его члена и стонет непристойно, потому что, блядь, это пиздец. — Арс, я… — Нет. И тут же отпускает член, хватая за пальцы и тяня их в отказе. — Сегодня растягиваешь я. Антону нравится, как остальные путаются, он не поправляет Арсения, не говорит «меня», лезет под подушку, достает смазку, и просит: — Демоненок, слазь. Арсений спешно стаскивает с себя джинсы, тряся ногой в нетерпении, Антон повторяет за ним. Его чудо само залезает на кровать, ложится спиной на подушки и раздвигает ноги. Антон лезет пальцами в баночку, льет столько, что стекает по пальцам, и тут же подносит к ягодицам. Пахнет охуенно. Это его Арсений, весь целиком, с дорожкой волос, уходящей в пах, с тысячей коричневых родинок по всему телу, с узорами на руках, с бархатной головкой и когтями, пред которыми он преклоняется и благоговеет (особенно, когда они на его члене). Он мычит довольно, не удерживается, лижет раскрывающиеся под давлением пальцев внутренние стенки, и Арсений пищит. Озарение настигает внезапно, он не может держать это в себе и озвучивает: — Арс, а как ты сам себя растягиваешь? Он, забывшись, замирает, пальцы просто греются внутри, останавливаясь, и Арсений, раздувая крылья носа, шипит: — Нтон, сильнее! И когда Антон попадает по простате, Арсений отвечает: — Языком. — Ты можешь запихнуть язык себе в задницу?.. Антон охуевает. И тут же молит: — Пожалуйста. Арсений теряет всю свою грозность. По лицу также стекает капелька пота, тот жмется, насаживается на его пальцы, но при этом спрашивает: — Что, Нтошенька? Что ты хочешь, падре? Пиздец. Ему надо сказать. Ему надо. Он не может. Опускается ртом на Арсову головку, лижет, отвлекая, но его шлепают легонько по плечу, тянут назад, а потом и вверх (пальцы выскальзывают, и они синхронно стонут), чтобы глаза в глаза. — Нтон?.. — Арсений находит его руки, сжимает, и нежит пальцами. Он жмурится и просит: — Хочу увидеть твой язык в твоей заднице. Арсений целует его, нежно проходится языком по губам, а потом открывает рот, позволяя Антону покусывать и вылизывать. Он жмурится и сосредотачивается на том, как много ему горячего тела под собой, и как ему хорошо с ним. — Я покажу. Арсений ухмыляется Антону уголком губ, и он начинает подозревать, что на самом деле у этого паршивца проблемы не с культурным, блядь, кодом, он его сжигает дотла целиком и полностью своими «договори до конца», просто потому что он… чертенок! И он показывает: Антон не может глаз отвести от того, как аномально далеко вытягивается его язык, как пульсирует, как плавно проникает, как выходит, щекоча стенки, как глаза Арсения закатываются, тот почти воет, тут же вытаскивая, пережимая себя языком у основания и при этом не отпуская Антоновых рук из своих. Антон наклоняется и начинает тереться щекой о поверхность языка. Носом, ушами, весь намокая и пачкаясь, но ему так тепло, так горячо, а Арсений в ответ вздрагивает, дышит чаще, шумит, он жмурится, чтобы испачкаться целиком, чтобы пройтись и лбом, и глазами, чтобы хорошо, чтобы прям совсем. Арсений цепляется за него, царапаясь, и Антон понимает, что они оба по уши завязли друг в друге, впечатались с разбегу, вмазались. Потирается о простынь, понимая, что нельзя так, что слишком, что хорошо, и отстраняется. Трется об Арсово бедро, размазывая слюну, становясь единым целым. Антон видит, — а как он может не заметить?! — что в Арсении язык шириной в полтора его члена. — Можно, Арс? — Антон не медлит, нет времени останавливаться, просит вот сейчас, вот совсем: — Хочу войти в тебя, хочу трахнуть. Он видит, как язык расширяется еще больше, видит, что отверстие невероятно большое, что края блестят от смеси слюны и смазки, а потом конечность сдувается, но Арсений не затягивает ее обратно в пасть, и он понимает. — Пиздец! — приходится пережать себя у основания. — Ты уверен? Арсений гладит центр его ладони, тянет их руки на себя, но Антон не в той позиции, чтобы руки и сразу ко лбу, поэтому просто вскрикивает: — Да, я понял, не тяни, я трахну тебя. Он направляет член и ощущает одновременно и давление узких стенок, и движение мышц языка, чуть не падает на Арсения, на его язык и грудь, с трудом держится. Он не толкается бедрами, если он сдвинется — кончит. И взывает (главное, никого не вызвать, он с одним-то демоном едва справляется): — Не шевели языком. Арсений под ним красивый, влажный, с разлетевшимися во все стороны волосами. — Чуть-чуть дай привыкну. Антон укладывается на него, и то, как под корпусом подрагивает канат мокрых мышц, не облегчает ему задачу. — В тебе охуенно. Антон начинает двигаться, а Арсений изнутри щекочет головку, доводя до искр из глаз, до хныканья и до состояния бездумно вбивающегося зверя. Язык под ним шевелится, втягиваясь обратно, ползет меж ними, напоследок щекоча Антоновы соски и ключицы только чтобы приблизиться к Антонову рту, постучать будто в дверь, и толкнуться, сразу втискиваясь до самого горла. Слезы брызжут из глаз, и Антон кончает, орет, изливаясь в тесное, податливое движениям, хлюпающее нутро. Арсений выскальзывает из него, руками утирает слезы, подтаскивает, умещая голову на плече, испуганно шепча в ухо: — Все хорошо, Нтошенька? Антон не может перестать плакать. — М-м-много, — он целует Арсения в шею. — Хорошо. Его выебало, переебало, разъебало, и руки, поглаживающие его плечи — якорь. Он фокусируется на них и дышит. — Люблю. Арсений подносит их руки к своему рту и целует. Антон понимает, что лежит на Арсовом стояке, и поспешно шепчет: — Арс, ты хочешь кончить, давай, как я могу?.. Арсений так старающийся быть для него спокойным ласковым морем, вдруг оказывается бурей посреди океана. Он вскидывает бедра и молит: — Нтон, пожалуйста, уши. Антон подтягивается на руках, нависая над Арсовой головой, языком щекочет острый кончик, массирует мочку пальцами, так и не понимая до конца, чего от него хотят. Новый прокол лучше не трогать по наставлению врача, и он переходит на шею, щекоча, выцеловывая. — Нтон, пожалуйста, ну, давай, — Арсений прижимает его руки к ушам. — Что такое, родной? — Падре, засунь! — хнычет Арсений, не переставая толкаться в Антонов живот, выгибая спину. Ладони на ушах наводят его на мысль, и после сегодняшних языковых возможностей он почти не сомневается: — Ты хочешь... палец в ухо. — Да, пожалуйста, Нтон. Он видит, как задыхается, мгновенно теряясь в них Арс, его глаза закатываются, пальцы сжимаются, комкая простыни и одеяло, он резко толкается в Антона. Арсений сам положил руки на уши, впервые отпустил их хватку, не чтобы только на время помочь руками переместиться, а чтобы ласкать, и он понимает, что для Арса это что-то особенное, волшебнее, чем кружение по центру ладони. Он аккуратно вставляет палец. Кожа растягивается под его напором, пропускает глубже, обхватывая тесными стенками. Он чаще дышит, пугаясь, но Арс задыхается, теряясь, проходится членом по животу, на котором так услужливо осталась дорожка смазки с языка, медленно, но неимоверно сильно. Кончики ушей загораются самым настоящим пламенем, и он изливается Антону на живот. *** Антон просыпается от легкого шума в ушах. Прикосновения мягкие, аккуратные, точечные, но трение волос о кожу, особенно вблизи слухового аппарата, заставляет чуточку поморщиться. Он утыкается головой в подушку, но навязчивые, непонятливые руки не отстают, продолжают гладить, накрывают ладонями и греют. Он мычит что-то на антоновском и начинает подставляться под прикосновения, притираясь головой к ладони. Над ним хихикают, но он не обращает на это внимание. В конце концов, это самое внимание уделено ему и только ему, и он улыбается в подушку, все ещё отказываясь открывать глаза и поворачиваться лицом к своему чудесному чуду. Рука переходит на шею, нежно задевает позвонки, ощутимо, создавая рефлекторное желание сглотнуть, пусть и совершенно не больно. Переходит на лопатки, мнёт закостеневшие мышцы, Антон громко стонет — рука тут же отпускает. — Боже, нет, верни, — булькает он в подушку. И похоже, что только по интонации загадочные руки все же возвращаются на своё законное (он учредит это в уставе университета, впишет парафином, незаметно, но неизменно, ради того, чтобы просыпаться так каждое утро) место. Щекочут когтем, — мурашки ползут по телу, заставляя ёжиться и выгибать позвоночник. А внизу завязывается узлом удовольствие, Антон напрягает паховые мышцы, чтобы усилить его, и концентрируется на волшебных руках. Он не знает, но представляет, как чёрные когти смотрятся на его алебастровой коже, как нежно ласкают его изгибы, чтобы не задеть, не причинить ни капли боли, и поворачивает голову набок, чтобы хоть одним глазком взглянуть на это великолепие. — Черт! Антон сразу вздрагивает, когда видит руки в огне, в опасной близости его волос. Арсений пугается вскрика, отшатывается, и смотрит своими круглыми глазами-блюдечками, медленно моргая. — Твои руки... — Антону определенно нужно немного времени, чтобы сформулировать мысль. Арсений непонятливо поворачивает голову набок, взмахивает ладонями, будто отряхивающийся пёс, и они снова манят своей гипнотизирующей чернотой. — Вау! Антон садится на краешек кровати, пододвигается к Арсению, и осторожно, будто сейчас сказка рассыпется прахом, берет его когти в свои ладони. — Ты так не умеешь? Арсений щекочет тыльную сторону Антоновой ладони, и Антон чудом не отшатывается, он смелый, ему мама говорила! Их переплетённый клубок пальцев светится, но греет, не обжигая, плавя Антона одним только восторгом и умилением, а не температурой. Вчера ему не показалось. Во время оргазма Арс на секунду загорелся. — Можно я потрогаю твои уши? — мурлыкает ему Арсений. Антон улыбается и накрывает его руками своё лицо. Пока Арсений исследует, Антон зажмуривается, чтобы не светило в глаза. Арсений давит на губы, но впрочем, не проникает внутрь, только водит по контуру, гладит большими пальцами подбородок, проезжается по вискам и переходит к ушам, надавливая. — Уши не разъезжаются? Антон чувствует, что рука совсем перед его носом греет теплом в привычном жесте. Он клюет поцелуем, на ощупь, и ложится обратно. — Ни у кого из людей не разъезжаются, — Антон фыркает, ему скорее щекотно, но приятно. — Вчера было хорошо. — Как и положено в первую ночь союза. Антон вскидывает бровь и открывает один глаз. — Это не наша первая ночь… — Первая после прокола, дурачок. Антон сглатывает. И уточняет: — А прокол это?.. — Союз. Всё… — он тщательно подбирает слова, подыскивая местоимение, — мое есть ты. «Все мое — твое», — внутри поднимается вихрь, сшибает, заставляя терять опору, чувства внутри пульсируют сильнее и ярче. Антон прикрывает глаза, решая. Говорить ему, что у них возникло недопонимание или нет. — А почему ты мне подарил серьгу? Арсений отстраняется, переставая греть его пальцами, Антон смотрит на него, такого нежного, растерянного, с затухающими ладонями, которые сейчас так похожи узором на тигриные, но выцветают, тускнеют, будто теряя и свою кошачью смелость, и свою огненную радость, притягивает к себе и шепчет: — Родной, я люблю тебя, все хорошо. — Ты не знал… — и в своей грусти он даже не использует привычный жест. Антон сцепляет их руки, подносит к своему сердцу и шепчет: — Значит, сейчас узнаю. — Серьги — это начало ухаживаний. Арсений смотрит куда-то в пол, даже ладонями пытается ускользнуть из хватки, шепчет с досадой: — И огонь показал со… — он не удерживает хлип, — …юзный. Антон обнимает его, целует то в лоб, то в щеки, то в губы, мажет везде: — Люблю-люблю-люблю. Арсений смотрит на него наконец и, икая, спрашивает: — Ты примешь от меня серьгу? — Я уже принял, дурачок. Руки загораются, и Антон чувствует, как по щекам течет чужое тепло, жмурясь.

Сотри безнадёжно Все острые грани мои, И тенью надежды Рисуй до объема, До тех пор, Пока мои трещины — Это не ты. Все мои впадины, Мои потертости, Мои замшелости, Сети зацепочек Выправи До Глубины. Люби меня нежно, придумай нам смысл, Придумай нам правду и правила новой игры. А я буду ветром, фетровой накидкой, Твоим одеялом, А я Буду Ты.