Карие глаза с вкраплениями вечности

      — Ты! Ты мерзкий, отвратительный, грязный таракан!       Первая осознанная мысль, которая прорвалась сквозь неожиданную вспышку боли от сломанного носа, была подобна молнии. Такой же внезапной, до звёзд перед глазами яркой и потрясающе правильной. Словно спасительный ливень после долгой засухи, открытие оглушило его своей естественностью.       Её кожа пахла шоколадом с корицей и… — эта простая истина вызвала внутреннее ликование, окончательно лишив Драко дара речи, — новым пергаментом — запахом амортенции.       Призрачным счастьем, обжигающим губы.       В ту ночь, проведённую в больничном крыле, и каждый последующий день Драко мечтал испить её до дна, осторожно целуя доверчиво подставленную шею, утолить нахлынувшую жажду — мучительную, царапающую горло при встречах с ней. Ведь мимолётных случайных взглядов, пойманных украдкой в переполненных коридорах Хогвартса, катастрофически, до нестерпимого жжения в подреберье не хватало: они лишь пробивали брешь в его самоконтроле, безжалостно разъедали душу, отравляли её болезненным желанием. Желанием ощутить её в своих объятиях.       Такую хрупкую, что, кажется, обними крепче — и сломаешь. И вместе с тем неимоверно сильную, способную одной едва уловимой улыбкой, которая адресована даже не ему, поставить на колени, навсегда лишить воли, всецело приковав внимание — навязчивые сны и скрытые под пологом ночи стоны с её именем на губах — к себе.       Но разве мог он на что-то надеяться? Глупо полагать, что Вселенная вдруг изменит укоренившийся порядок вещей, стерев с лица Земли сотни лет неравенства. Прошлое, протянувшее свои щупальца во все уголки планеты, прочно поселило в головах миллионов волшебников мысль о приемлемости неравенства, воспитав целые поколения в атмосфере кровного превосходства и высокомерия. До какого-то времени Драко тоже свято верил в правильность разделения волшебников, кичился происхождением и смаковал ощущение собственного величия. Только предательская жажда — не соответствующая статусу наследника древнего рода — похлеще Круцио терзала разум и тело все годы до окончания обучения.       Пока судьба… Судьба?! Драко не верил в неё: слишком пафосное определение тому, что не могут объяснить, на что не в силах повлиять те, кто привык плыть по течению. Поэтому нет, не судьба, а…       …прозрение. В одночасье сброшенные с лица шоры, не позволяющие посмотреть на мир не через призму чистоты крови, окрасили бушующую вокруг войну в цвета надежды.       Он сам не мог понять, что же конкретно повлияло на него, что подстегнуло заглянуть за железный занавес многовековых устоев. Возможно, неприкрытый страх в глазах матери и плотно сжатые в узкую полоску губы отца? Или тихий — ложь! Он бил по перепонкам громче набата! — хрип, резко сменивший надрывные крики боли, пока Белатрисса измывалась над Гермионой, используя непростительное. Или жертвы, на которые без раздумий шли «не равные ему» обладатели грязной крови ради своих друзей, родных, коллег… любимых. Бессонными ночами, опутанными угольно-чёрной вуалью нереализованного желания, Драко пропускал через себя сумбурные образы, раскладывая их на составляющие подобно компонентам сыворотки правды. Пытался вычленить ответы на мучившие его вопросы, искренне старался избавиться от сомнений, разобраться в себе, но всё в итоге вдребезги разбивалось, стоило увидеть её. Сколько бы раз Драко ни апеллировал к логике, какие бы доводы в пользу господства «чистой крови» ни приводил разум, сердце находило тысячу и одну причину воспротивиться им. Потому что мир — настоящий, полный запахов, эмоций, жажды прикосновений — дышал Гермионой. Он благоухал с колыханием ветвей жасмина, расцветал в солнечных бликах, отражённых в каштановых локонах, журчал звонким ручьём в жизнерадостном девичьем смехе.       Мир был ею. Сузился до карих глаз с вкраплениями вечности.       Гермиона стала целым миром. Далёким и невероятно близким.       Драко не мог противиться болезненной, удушающей потребности хотя бы изредка видеть её, но единственная слабость, которую он мог себе позволить, — украдкой бросить взгляд на противоположный стол в Большом зале Хогвартса. На что-то иное Драко не решался. Слишком глубока пропасть между ними. Слишком несбыточны его мечты.       А затем вся его мнимая выдержка рухнула как карточный домик…       Драко помнил их первый неловкий поцелуй, случившийся сразу после победы. Свет, вспыхнувший в одночасье и стрелой прорезавший мрак, схлопнулся в моменте едва уловимого прикосновения губ, навечно приковав его душу к ней. К Гермионе.       Он помнил её тихий испуганный выдох, мазнувший по его приоткрытым в нетерпеливом ожидании губам, и пунцовеющие от стыда щёки. Помнил, как в неподдельном восторге что-то сжалось глубоко внутри, а руки сами потянулись к ней, чтобы удержать, продлить мгновение чистого, незапятнанного удовольствия.       Мог до мелочей воспроизвести в памяти её сбивчивые извинения за необдуманный — глупый, беспечный, неожиданный даже для неё самой: сколько эпитетов и впопыхах протараторенных оправданий! — поступок. И то, как не дал ей договорить, упиться чувством вины и неправильности происходящего, стремительно сократив жалкие дюймы, разделяющие их. Тогда он прилюдно обозначил сторону, которую, как оказалось, принял уже давно. Поистине испытал счастье. Его крохи, которые пробудили болезненный голод.       Их поцелуй.       Наверное, именно он стал началом конца. Бесконечной череды дней, погружённых в пучину отчаяния…       Ведь Гермиона исчезла. Пропала. Растворилась в дымке мучительного бессмысленного ожидания и бессонных ночей, окутанных терпкой неудовлетворённостью.       Кажется, с той весны минула вечность, пролетела снитчем, смазав реальность до серого размытого пятна. Дни, наполненные эфемерным ароматом свежемолотой корицы, таили тщетные надежды. Желание снова поцеловать Гермиону переросло в естественную потребность. Навязчивую идею. Как воздух, как обязательный завтрак по утрам, который ему услужливо приносили без пяти минут девять. Ни секундой раньше или позже. Поразительная пунктуальность, от которой почему-то веяло лечебными зельями. Каждодневный ритуал в череде других, обесцветивших жизнь до блёклой рутины.       Казалось, он сходил с ума. Казалось, ничего не было, и всё произошедшее — плод воспалённого воображения. Он практически поверил в этот спасительный самообман. Но однажды…       Гермиона пришла к нему незадолго до восхода, бесшумно проскользнув в открывшуюся дверь. Прохладные тени предрассветного утра едва прикоснулись к её босым ступням, на пробу лизнули голые лодыжки и пробежались вверх россыпью морозных мурашек. Она неловко повела плечом, застыв в нескольких метрах от Драко, и обхватила себя руками. Длинная белая рубашка, накинутая явно впопыхах — верхняя пуговица продета во вторую петельку, из-за чего вся линия таких же пуговиц превратилась в совершенное «несовершенство», — примялась. Идеальный образ.       — Ты всё же вернулась ко мне, — сиплый от долгого безмолвия голос прозвучал тише, чем он предполагал. Но, видимо, Гермиона услышала его. Чуть заметно кивнув, сделала шаг вперёд.       — Знаю, ты ждал меня.       Словно в роскошной зелени, голые ступни бесшумно утопали в густом ворсе. Гермиона с ласковой улыбкой плыла навстречу истосковавшемуся сердцу.       Боясь моргнуть, сомкнуть веки даже на крохотную секунду, Драко отчаянно впитывал возникшую картину. Он с трудом сглотнул слюну, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. Руки — белая кожа с голубоватыми лентами вен, коротко подстриженные ногти, светлые шрамы-полумесяцы на ладонях — непроизвольно сжались в кулаки. В попытке совладать с собой, сдерживая естественный порыв сократить дистанцию — издевательскую, неправильную! — Драко сжал кулаки ещё сильнее. Боль? Едва ли он обратил на неё внимание, лишь по привычке отметил шероховатость шрамов. Но как бы он ни старался вспомнить их природу — как и многое другое — ничего не получалось. Сегодняшнее утро не стало исключением.       — Я… — Драко замер. Расстояние между ними сокращалось невообразимо медленно. До боли, до выступивших алых капель в старых шрамах хотелось испепелить ненавистные дюймы, трансгрессировать к ней одним слитным движением, обнять, вплавляя в себя. Только трансгрессировать в этой комнате никогда не получалось: уж очень сильны чары.       — Ты?.. — Гермиона испытующе посмотрела на него, одарив обнадёживающей улыбкой. Мягкие изгибы ткани, обволакивающей её тело, натянулись тугой волной, стоило ей сделать ещё один уверенный шаг.       Завораживающий вид.       — …искал тебя. Всё это время, — ноги сами повели Драко к ней, сердце, страдающее от жгучей тоски долгие годы, успокоилось, насытилось надеждой. Тяжесть в груди рассеялась, и душу овеял долгожданный покой. — Никогда не переставал.       Гермиона вновь слегка приподняла уголки рта, и Драко мог поклясться — да что там поклясться?! Дать непреложный обет! — что в этом жесте он прочёл понимание.       — Верю.       Драко снисходительно хмыкнул. Так просто? Верю? И это всё?..       — Куда ты исчезла, Гермиона?! Зачем на корню оборвала то, что между нами зародилось. Мы ведь, — голос, до этого искрящий безысходностью непонимания, изменился до тусклого шёпота, — могли быть счастливы… вместе.       Ещё один неторопливый шаг в его сторону. Гермиона протянула руку, будто сама стремилась к нему — или хотела позволить Драко поскорей осознать реальность происходящего, — и Драко, влекомый этим предположением, наконец сократил опостылевшую дистанцию.       Прижался губами к её ладони и замер.       — Драко, но мы ведь были…       — Ничего не говори, — он провёл губами по бархатистой коже, вдохнул позабытый аромат амортенции. В груди сладко защемило, а вдоль позвоночника пробежались щекочущие мурашки.       — Как скажешь.       Безропотное согласие растаяло в тишине, когда Драко почувствовал аккуратное, но вместе с тем уверенное прикосновение другой ладони к лицу. Оно оказалось таким… привычным. Родным?.. Словно его тело помнило его, жаждало ощутить ещё раз. Плавно высвободив руку из его, Гермиона обхватила его горящие щёки и проскользила к шее, задев короткий ёжик светлых волос. До дрожи приятно. И — Мерлин! — как же мало!       Остатки сомнений Драко стёр. Разорвал в клочья, решительно припав губами к уголку рта. Единственное, что слух успел уловить до того, как Драко нырнул в омут собственного алчного вожделения, — короткий удивлённый всхлип.       Пытаясь насытиться происходящим, надышаться ею, Драко провёл носом по пылающей скуле, незаметно касаясь губами — пробуя на вкус смущение.       — Ты пахнешь так же, как тогда. И совсем не изменилась, — опьянённый близостью, он будто погружался в Омут памяти: образы их последней встречи расцветали в сознании благоуханием безмятежной радости и надежды на будущее.       Но сейчас всё ощущалось в тысячи, миллионы раз ярче, ближе. Роднее.       Упругие тёмные пряди щекотали его шею, тёплые подушечки пальцев легонько массировали его затылок, и Драко без остатка впитывал эту нежность. Продлевал эйфорию от предвкушающего ожидания их поцелуя. Он чувствовал через тонкие слои одежды её жаркое тело, и руки, всё ещё опущенные, сводило от острого желания что есть силы прижать Гермиону, пробраться под мешающую преграду, коснуться обнажённой кожи спины, огладить лопатки. Стать ближе.       — Не хочу потерять тебя снова. Второго раза я не переживу. Если бы ты только знала… Если бы ты…       Драко не представлял, как облачить в слова ту разъедающую душу боль утраты, которая сжирала его заживо все эти месяцы… Годы? Десятилетия? Сколько времени прошло на самом деле? Оно растянулось в бесконечность, сжимающую грудь от невыносимой тоски. Оно… уже не имело значения. Как и слова. Никаким языком мира Драко не смог бы выразить то, что испытывал.       — Я пришла за тобой, Драко. И больше не покину тебя, обещаю.       Едва уловимый шёпот растворился в первых лучах солнца, пролившихся сквозь приоткрытые шторы. День наступал стремительно, безжалостно вырывал из рук драгоценные минуты единения душ. Эта мысль — пугающая, оставляющая неприятный щемящий осадок — вызвала холодную дрожь, и Драко, влекомый головокружительной близостью, наконец поддался своим демонам, терзавшим тело и душу.       — Сдержи обещание! — прорычал-взмолился он, давая волю рукам: притянул Гермиону к себе и с восторгом ощутил ответный трепет, тёплое дыхание на скуле, улыбку, невесомо скользнувшую по его щеке.       Вряд ли он придал значение тому, как мольба, идущая, казалось, из самого сердца, с горечью разбилась о пустые стены комнаты, пропитала воздух отчаянной решимостью. Вся боль, все чувства сконцентрировались на пронзительном мгновении, и Драко лишь отдалённо успел отметить, как губы закололо от нетерпения, перед тем как властно прильнуть к Гермионе в требовательном поцелуе…       Податливая отзывчивость. Сладкая, сводящая с ума уютной нежностью и чуткостью. Драко сгорал в ней, жадно сцеловывая с горячих губ взаимную ласку. Годы ожиданий, проведённых в беспросветной тьме, стирались из памяти — меркли в сравнении с ценностью момента. Единственное, что важно, — её внимание, её руки, собственнически обхватившие его затылок, её тихий стон, когда Драко нарочито медленно провёл языком по кромке её зубов. Руки, требовательно проникнув под свободную ткань рубашки, беззастенчиво изучали бархатную кожу, невзначай касались застёжки белья. До зуда в пальцах и пробуждающегося жара внизу живота хотелось подцепить петельку лифа, пуговицу за пуговицей расстегнуть ненужную рубашку, услышать шорох стекающей к ногам одежды.       До безумия хотелось любить, владеть, пропитать Гермиону собственным запахом с примесью сандала и вожделения.       Весь мир обрёл кристальную ясность, сузился до податливого тела в его руках, до возбуждённого блеска в затуманенных карих глазах, до изучающих прикосновений к его груди, скрытой хлопковой домашней рубашкой. Робкие, исследующие — они обжигали подобно калёному железу, плавили в жерле вулкана сомнения, недвусмысленно давали понять, что…       — Пойдём, — её голос прорвался сквозь марево возбуждения, и тонкие пальцы обвили его запястье. Гермиона отступила к тёмному проёму двери, потянув за собой Драко. — Твоё время пришло.       Куда?..       Вопрос, вспыхнувший на миг, тотчас потух, стёрся под ощущением правильности происходящего. Он ждал непомерно долго, отчаянно пытаясь не потерять крошечные остатки надежды. И сейчас, наконец обретя целостность, Драко осознал — он готов. К чему бы то ни было. Главное — держать её руку в своей, любить вне времени и пространства, провести с ней вечность.       Давно готов…       Драко погладил большим пальцем тёплую ладонь в его руке и, почувствовав подбадривающее сжатие, переступил через порог.

***

6.06.2062

      «С прискорбием сообщаем, что на восемьдесят втором году жизни после длительной болезни, вызвавшей потерю памяти, скончался Драко Люциус Малфой.       Церемония прощания состоится седьмого июня в Малфой-мэноре. Драко Люциус Малфой будет похоронен в фамильном склепе рядом с его женой — Гермионой Джин Малфой, скоропостижно скончавшейся двумя годами ранее».       Скорпиус отложил «Пророк» на журнальный столик, потёр переносицу, шумно выдохнув воздух, и поднял взгляд на обеспокоенного сына.       — Всё хорошо. Отец ждал этого. Даже утратив воспоминания последних лет жизни, он всей душой стремился к ней. Теперь они с мамой снова вместе.