Nihil habeo, nihil timeo

      Способен ли человек, которого учили безжалостно отбирать чужие жизни, возлюбить другую жизнь?       Абди ловит себя на мысли, что слишком долго смотрит на Хануф. Непозволительно долго и не так, как он смотрит на остальных. Взгляд, устремлённый на неё — странный по собственным ощущениям, не бездушный.       Дана учила, как нужно смотреть на своих жертв: холодно. А ещё лучше вообще не смотреть, потому что это лишняя трата драгоценных секунд, когда в этот момент можно совершить смертельный выпад и лёгким взмахом кинжала перерезать противнику горло.       Абди казалось, что металлический запах крови впитался в его смуглую кожу.       Абди казалось, что он рождён убивать. В этом его предназначение, а всё остальное — для людей. Чувства, дружба, любовь, семья — это всё для людей. А он не человек, это слово слишком благородно для всех тех поступков, что он совершил, поэтому собственное имя наиболее точно отражает его сущность. Ему так казалось.       Но прямо сейчас он смотрит, как длинные аккуратные пальцы ловко перебирают пряжу на спицах, нанизывают петлю за петлей, издавая характерный звук в полной тишине. Её грудь плавно вздымается; Хануф находит это занятие своей личной медитацией и способом отвлечения от мыслей о покойной Халиме.       Она вздыхает устало, а Абди тут же взгляд отводит, продолжая взволнованно подметать одну и ту же половицу в третий раз. Хануф смотрит на него из-под блестящих чёрных ресниц, её уголки губ ползут вверх, а щёки едва заметно теплеют, будто нагретые лучами палящего солнца в полдень.       — Абди, — зовёт она, не отвлекаясь от своего занятия и стуча спицами друг об друга. — Ты помнишь своё детство?       Он замирает на миг, а затем отворачивается и говорит приглушённо, в стену:       — Н-нет, Хануф, — вздыхает. — Но, может, оно и к лучшему. Там не было ничего хорошего. Удивительно, как мозг собственноручно стремится спасти покалеченную психику, да? — Абди издаёт нервный смешок и оборачивается на девушку, а потом чувствует теплоту в собственном взгляде. В отличие от взглядов, которыми он одаривал людей ранее.       — Ты такой умный, Абди, — смеётся она, заправляя прядь за ухо. — Это так странно. Мы с тобой не знали свободной жизни до леди, а ты столько всего знаешь.       Абди кусает внутреннюю сторону щеки и молчит. То, что он знает, лежит на нём неподъёмной ношей, отравляет мысли, подобно ядам на Гезире, и терзает душу. Он хочет не знать этого, откреститься от своего «я», выкроенного Даной, и быть простым абдом своей госпожи. С друзьями, с семьей и… с любовью к кому-то, возможно.       Ему не нужны такие знания: различные способы убийств, классификации жутких ядов и строение человеческого тела, чтоб было проще понимать, куда целиться. Это всё в прошлом. Ему хочется знать, что он чувствует рядом с ней.       Абди отставляет метлу в сторону и берёт лейку, начиная поливать цветы и всё это время прекрасно ощущая на себе её взгляд. А мысли, которые лезут в голову, кажутся непозволительными. За них хочется больно упасть на колени и извиниться, потому что внутри словно стоит блок на всё человеческое.       Слышится шуршание светлого платья, и Хануф поднимается с места, подходит к нему, отложив полотно на пуфик, и наклоняется к цветам, заворожённо вдыхая их свежий аромат. А Абди переводит на неё осторожный взгляд, пальцы немного трясутся от такой близости, из-за чего вода из лейки бежит мимо клумбы пару секунд.       — Хануф, т-ты не боишься меня? — он берёт себя в руки и пытается сосредоточиться на цветах, чуть хмурит брови и опускает голову.       — Почему я должна тебя бояться?       — Я убил столько людей на твоих глазах и пытался покон-… Я очень, очень ужасный человек…       — Нет, Абди, перестань, — она берёт его руки в свои, а Абди отмечает их мягкость и смущённо отводит взгляд. — Ты же спас меня, — улыбка расцветает на её лице, отчего парень невольно улыбается тоже. Лейка с грохотом падает на пол, и Абди вздрагивает от резкого звука, спешно нагибается, чтобы поднять её и продолжить свою работу.       Её глаза напоминают ясное ночное небо, а ласковая мелодия её голоса — самое прекрасное, что он когда-либо слышал. Тёплый ветер колышет тёмные вьющиеся пряди волос у лица; пахнет солёным морем неподалёку, а лучи солнца подсвечивают загорелую кожу и бликуют на золотистом ободке. Абди смотрит на неё с высоты своего роста с неисчерпаемой нежностью и думает, что ради её светлой улыбки он повторил бы те зверские убийства вновь, лишь бы Хануф осталась жива.       Когда у тебя ничего нет — тебе нечего терять и нечего бояться. А Абди сейчас страшно. Теперь ему страшно, что он потеряет то, о чём мечтал столь долго, — семью.       Хануф порывисто обнимает его, прижимается щекой к его плечу и сцепляет руки в замок на его спине, а Абди робко обнимает её в ответ, кладя подбородок на её макушку.       Она — его слабость, и он ею очарован. Дана воспитывала Абди так, чтоб в нём не осталось и крупицы страха, чтобы ничто не посмело ёкнуть в его сердце в момент очередного убийства. Но теперь Абди знает, чего боится: выпустить Хануф из объятий — страшно.       Слышатся резвые громкие шаги по ступеням, и Хануф отшатывается в сторону, тихо хихикнув, плюхается на пуфик и мгновенно берёт в руки спицы, продолжает вязать, как ни в чём не бывало.       В дверях появляется запыхавшийся от бега Лололошка, молча смотрящий то на смущённого Абди, который тут же продолжает поливать одну и ту же клумбу в течение нескольких секунд, то на улыбающуюся Хануф, быстро перебирающую пальцами. Лололошка не может этого знать, но на самом деле она случайно провязала два ряда лицевых петель вместо одного.       Они перекидываются парой слов, и Лололошка уходит. Абди очень хочется провести с ним время, но он почему-то врёт, что ещё не до конца полил цветы.