Житейские вопросы

Солнце только поднималось, принося с собою не только красивую палитру цвета на небе, но и напоминание о том, что Дазай вообще-то должен был быть на работе, а не на внеплановом свидании с террористом. Благо совесть у него была тихоней, так что когда сегодня у него был выбор: выйти на работу пораньше, тем самым порадовав Куникиду, или поехать домой к своей русской подружке, он выбрал второе, сообразив, что Достоевский его хотя бы покормит. О решении своём он в принципе не жалел. На белой скатерти в серую и коричневую клеточку стояли две кружки чая, естественно, с молоком, и пара антуражных тарелок с гранатами, хотя Фёдор ни разу не протянул руку, чтобы взять приготовленные собою же блины. Зато их с удовольствием лопал Осаму, что со вчерашнего дня имел только обед. За счёт коллеги, и он даже не мог вспомнить кого именно, впрочем оно и неважно. Как и то, что часы пробили ровно восемь, и его ждут в офисе. «Не ждут», — думает Фёдор, и Дазай с ним мысленно соглашается. Ждать его будут максимум ближе к обеду. К часам одиннадцати наверное. Да и не то чтобы он куда-то спешил, в маленькой бежевой кухоньке, с кружечкой вкусного чая, блинов и приятной компанией, он чувствовал себя более чем комфортно, что должно быть странным с таким-то собеседником. Достоевский воистину был личностью поразительной. Он террорист, массовый убийца и просто плохой человек, Осаму никогда не сомневался в этом, просто умение Фёдора быть благоразумным в простых житейских вопросах изумляло его. В такие моменты он и сам забывал, что вообще-то тоже был далёк от нормальных людей, и тоже убивал, и убивал очень много. — Слышал о том, что у вас в России не знают, что такое сексуальное образование, — выдаёт он очередное утверждение, простое, слишком простое для двух опасных гениев, но от этого и интересное. Не всегда же бодаться интеллектом. К тому же Дазай обожал говорить про Россию, эта страна ему нравилась и чисто эстетично, и своим странным менталитетом и традициями, и культурой. Он интересовался большой медвежьей державой ещё до встречи со своим дорогим другом, из-за чего на протяжении всего их общения Осаму закидывал Феденьку разными вопросами о родине, о россиянах и всего, что только связано с ними. — Ох, это действительно так. — С досадой признал Достоевский, сложив руки. Дазаю, честно, нравилось то, что верующий Фёдор, в отличие от остальных христиан в России, не называл любое упоминание секса чем-то порочным и грязным, хотя от него это и ожидалось. — Тема половых отношений всегда была табуированной в нашей стране. Говорить о таком стеснялись даже в гинекологии, чего уж говорить о школах, где учатся дети, невинные умы, которые ни в коем случае не должны коснуться такой похабщины. Осаму усмехнулся. Сарказм в купе с праведным голосом Фёдора звучал до смешного очаровательно. — Это правда, что у вас есть целые передачи, посвящённые беременным подросткам? — любопытство так и пёрло из него, а настрой собеседника только усиливал его. Федя тихо посмеялся в своей привычной манере элегантной и культурной леди, прикрыв ладонью лицо. — Да, к сожалению. Вот тебе ещё один стимул выучить русский язык. — Посмотреть с тобой передачу про беременных подростков? — Не только. В России много интересных телепередач. — Заинтриговал. Так уж и быть, буду учить русский ещё усерднее, — сложившимся разговором он в принципе был доволен, поэтому, осушив свой напиток, он откинулся на диван, совсем не думая об агентстве. Или не совсем доволен. Хотелось подковырнуть тему, протолкнуть её ещё глубже. Всё же суждения Достоевского ему нравились, Дазай считал их очаровательными, только из-за самого Фёдора, конечно. — Ты с таким пренебрежением говорил о том, что детям не дают узнать о сексе. — Намеренно придирается к словам так, как сделал бы это во время их интеллектуальных сражений, но сейчас Осаму просто хотел поразвлечься. Достоевский показушно задумался, совсем не скрывая, что ожидал подобного допроса. — Дело в том, что в России идёт мощнейшая пропаганда деторождения, — начал он пояснять, чинно наливая гостю ещё одну кружку чая. Действия все почти рефлекторные, словно команда «наливать Осаму Дазаю чай» была вписана в его генетический код, вместе с командой «творить херню мирового масштаба». — Материнство идеализируется. Дети это всегда счастье, аборт — убийство, а беременность — это лекарство от всех проблем, в том числе и душевных. Даже кесарево люди считают чем-то позорным, не часто, конечно, но и такое бывает. — Чтобы плодились больше? — Именно. — Система прогнила? — Она была такой. — И как бы ты исправил её? То есть какой была бы твоя система? — Дазай специально делает акцент на слове «твоя». — Ну… Многие считают, что сексуальное просвещение должно быть включено в школьную программу примерно с пятого–шестого класса, когда у школьников только начинается половое созревание. Однако я считаю, что первые уроки секспросвета должны проводиться ещё в детских садах. — заметив удивлённое выражение лица собеседника, Фёдор не спешил объяснять. — Перед тем как идти в школу обязательно, все дети должны знать, как делаются другие дети, и анатомию разумеется… Шучу. Не нужно учить детей дошкольного как этим заниматься, и, вообще, что такое «половой акт» объяснять нет нужды, лишь необходимо предупредить их, что если какой-то взрослый будет трогать их или уже трогал в определённых местах, то нужно рассказать об этом родителям. Это действительно очень важно. Бывают же случаи, когда дети элементарно не понимают, что с ними делают плохие вещи. Дазая завораживало то, с каким благоразумием, с какой уверенностью это говорил Достоевский, словно действительно хотел уберечь детей от домогательств. Как невинно для преступника, что взрывал не менее абстрактных детей. — Ты так благоразумно говоришь об этой теме, ну что за очаровашка! — Я просто знаю, что это такое, поэтому могу дать точное описание, причину и решение проблемы, — легко выдал Фёдор, сразу спросив понравились ли ему блины, на что ответа не получил. Осаму на том моменте перестал улыбаться, случайно брошенная Достоевским фраза, выбила его из колеи, словно его кнутом ударили. Он замер, недолго обдумывая, что эти слова могли означать. «Я просто знаю», а почему он знает? Он был наслышан или это на своём опыте? Это не было похоже на шутку. Осаму насторожился, чувствуя что-то неладное, но привычную ехидную улыбку на себя натянул. — В каком смысле ты «знаешь»? — Мой первый поцелуй, — ответил Фёдор так, словно Дазай уже должен понять о чём он. Дазай не понимал, и тогда Фёдор, поглядев на него с удивлённым выражением лица, наконец, спросил, — неужто я не рассказывал тебе эту историю? — Нет, — уже не скрывая своё напряжение, выдал Осаму. Догадки о «первом поцелуе Достоевского» у него уже были, и они ему не нравились. Федя задорно улыбнулся, как улыбался всякий раз, когда рассказывал или показывал что-то интересное. — Это очень забавная история. Даже не знаю, как мог не рассказать её ранее. — Достоевский подпёр щёчку ладонью, как он делал обычно, когда вспоминал что-то из прошлого. — Произошло это в церкви, я в детстве её часто посещал, и людей я там хорошо знал. Был там один уважаемый святой отец, в несколько раз старше меня, а мне было лет двенадцать примерно. Он часто проводил время с детьми из церкви и со мной в частности тоже. И вот однажды он завёл меня в свою комнату под предлогом… не помню уже под каким, я был послушным ребёнком, поэтому делал так, как мне велено, но в итоге мы в комнате одни, там тёмно и дверь он запер. — Тебе это совсем странным не показалось? — перебил его затихнувший Дазай. — Нет, я просто рос в странных условиях, — ответил он, наконец, хватая свой первый блин. — Так вот, мы в комнате наедине. Он ситуацию никак мне не объяснял, просто подошёл ко мне вплотную и прижал к себе. Я сперва подумал, что это лишь объятья, но он начал трогать меня. Гладил моё бедро, сжимал его, касался тех мест, которых касаться не должен был и так далее. Ощущения были странные, взрослые со мной так не поступали, и я чувствовал, что происходит что-то не то, но значения этому не придал. Он, в отличие от остальных взрослых, сильно больно мне не делал, из-за чего я решил, что всё в порядке. Он поцеловал меня, я тогда ещё думал, что поцелуй — это не обязательно романтическая любовь, потому что некоторые члены семьи также делали. Правда там были невинные касания губ, а он меня долго не отпускал, или мне так лишь казалось… Неважно, из комнаты он меня в итоге выпустил молча, и я также молча ушёл. Не то чтобы я чувствовал себя нормально, было какое-то остаточное ощущение его касаний, но с моим телом тогда много чего странного творили, и я не умел прислушиваться к нему, да и сейчас мне это тяжело даётся, тогда-то я тем более не забил тревогу. А когда я понял, что со мной сделали, то принял это. Естественно, что с таким как я случилось нечто подобное, я идеально подходил на роль жертвы, я не был обычным ребёнком, так ничего странного в этом нет. Фёдор закончил свой рассказ, но Осаму всё ещё напряжённо молчал, пытаясь найти подходящие слова, на несколько минут в комнате воцарилось молчание, и они оба в тишине глядели друга на друга, совсем не понимая реакции собеседника. Первый не понимал, почему его уважаемый гость не смеялся или не оставил язвительный комментарий, как делал обычно в моменты подобные этим, а второй не мог понять, что не так с хозяином этого дома. — Ты рассказал об этом кому-то? — спустя n-ное количество минут спросил Дазай, прожигая своего горе-рассказчика. — Нет, я же ничего не понимал тогда, — спокойной ответил он, не снимая недоуменного взгляда. — Даже не поинтересовался у взрослых? — Меня бы скорее всего проигнорировали, вряд ли кто-то из моего окружения стал бы идти против святого отца. Да и родителям не нравилось, когда я задавал им ненужные вопросы. — Пиздец. Просто пиздец, — только и смог выдавить из себя Дазай. Дело было не совсем в самом факте сексуального насилия в сторону маленького Феденьки, а в том, насколько просто и несерьёзно относился к этому сам Фёдор. Он конченый, и Дазай это знал куда лучше многих, может и всех, но подобное и его вымораживало. — Ты совсем идиот, я не понимаю… До тебя так откровенно домогались, а ты, маленький гений, даже не заподозрил нечто неладное, так ещё ты на полном серьёзе не видишь ничего страшного в том, что с тобой сделали. Ты ещё и заявляешь что-то про безопасность детей? Я не могу понять, как это у тебя в голове укладывается. — А я не понимаю, почему ты придаёшь этой истории такое большое значение. Я ею поделился, чтобы ты посмеялся, а не сидел и ругал меня, — начал оправдываться Достоевский, когда понял, что забавная история не была оценена так, как ожидалось. В его голосе были явные нотки разочарования. — В моей жизни происходили гораздо более травмирующие события, чем просто прикосновения какого-то мужчины. Я не был обычным ребёнком, так что это не так страшно. К тому же родители мною не занимались, и у меня не было взрослого, на которого я бы мог положиться. Даже изнасилуй меня тот священник несколько раз и об этом бы узнала вся церковь, да даже город, мне бы никто не… — Как далеко он зашёл? — грубо перебил его Осаму. — Зачем это тебе? — Как далеко он зашёл, Фёдор? — повторил он настойчивее, хотелось выяснить подробности и оценить насколько была ужасна ситуация. — Отвечай на мой вопрос. Пальцы были? — Я не хочу тебе отвечать, — обиженно сказал Достоевский. — Мне не нравится твоя реакция на эту ситуацию. Слова Фёдора и его равнодушно поясняющий тон навевал тоску, и Осаму вдруг стало не очень приятно от собственных мыслей. Федя действительно выглядел так, словно ситуация не оставила на нем следа, и Дазай мозгом понимал, что у того действительно были более мрачные моменты в жизни. Однако вся эта ситуация всё равно звучала противно, неправильно и грязно, и ему было неприятно, что Достоевский столкнулся с этим, не осознавая, и, кажется, до сих пор не осознавая, насколько случившееся было неправильным. Случившееся конкретно с ним, ибо, что не так с самими домогательствами, особенно к детям, он понимал. Ему вдруг вспомнилось, каким Федя выглядел на той фотографии, которую ему показывал один из его подчинённых. Тогда Фёдору было четырнадцать, и выглядел он как ребёнок. Совсем ещё маленький, милый и невинный, с его щёчек даже не сошла детская припухлость. В двенадцать лет он, наверное, был совсем крошкой, и Осаму совсем не нравилась мысль, что тот уже пережил достаточно страданий, чтобы просто не обратить внимания на нечто подобное. До него самого тоже касались, когда он этого не хотел, но в отличие от Достоевского, то был ровесник Дазая, и опять же, в отличие от Достоевского, Дазай заставил ту мразь пожалеть, да и был он старше — уже служил в портовой мафии, постоять за себя мог. А вот Фёдор, невинно жующий блин прямо как на той фотографии, не мог, и просто принял произошедшее как должное, а позже как нечто слишком незначительное, чтобы считать подобное обращение к себе стоящим тревоги. А всё потому что привык страдать, привык не быть человеком в глазах людей и себя таковым перестал считать. Осознание этого ошарашило, поразило его, вызвав в Осаму необычный прилив нежности к Феде, заставляющий его думать о не характерных ему же вещах. Прямо сейчас так и хотелось просто взять и… — Пососёмся? — Давай.