Наша вина

      Амен прежде никогда так близко не разглядывал ее лицо. Кожа, гладкая и безупречная, будто светится изнутри. Слегка впалые от недоедания щеки, украшенные розовым румянцем, похожим на лепестки раскрывающейся розы. Глаза — глубокие, завораживающие, обрамленные длинными трепещущими ресницами. Естественный цвет ее губ напоминал спелую клубнику, навевая мысли об их сладком, приятном вкусе…       Почему он рассматривал ее так пристально, пытаясь уловить каждую деталь в ее внешности? Что за наваждение напало на него? Амен не знал, как остановить в голове безумные фантазии о юной Неферут, сидевшей на его колене и с такой осторожностью, почти нежностью обрабатывающей ему рану.       Одурманен. Он одурманен.       Вздрогнул, когда ощутил тонкие женские пальцы на своей шее. Они были холодными, хотя от самой Эвтиды исходило тепло, а ее горячее дыхание приятно согревало кожу.       — Эва, куда тянешься? — в замешательстве спросил, замерев, будто рядом хищник какой бродит. Стоит сдвинуться с места — набросится и загрызет.       — К тебе, господин, — с ней тоже творилось что-то невообразимое, уж больно на себя не была похожа. Глаза горящие, как два факела, обезумевшие. — Хоть немного приласкать…       Слова выбили почву из-под ног, заставили плотно стиснуть зубы, чтобы сдержаться, чтобы не поддаться этому искушению…       — Не должно нам терять над собой контроль, — это прозвучало резко, почти что грубо, но Эва и внимания не обратила, продолжая ластиться к нему, как дикая кошка. — Не за этим я сюда пришел.       — Контроль… Какое глупое слово, — прошептала она, едва касаясь губами его уха. — Неужели считаешь, что он несет благо? — слегка отстранилась от него, чтобы заглянуть в глаза и прочитать в них то, чего эпистат, возможно, не решится произнести вслух.       — Помогает не терять рассудок, — но что делать, когда хочется его потерять?       — От моего уже ничего не осталось, — в мелодичном голосе, который всегда ласкал слух, звучала взрослая, назревающая не первый день печаль. — Так пусть все сгорит в пламени. Если и хочу что успеть перед тем, как в Дуат отправиться, так это твои губы на своих ощутить…       После этих слов какая-то безудержная ярость накатила. Амен сильнее сжал талию Эвтиды, вновь притягивая ее к себе, и прошипел:       — В Дуат отправиться хочешь? Не смей даже произносить это, Эва. Гони прочь эти поганые думы из своей головы.       — Чего ради? — вопрос бил наотмашь, беспощадно. Амен не мог на него ответить, не так сразу, не так, как ей бы хотелось. — Думы эти преследуют уже четвертый день… Пытаюсь жить, как жила до этого, вот только как раньше уже не будет. Но знаешь, за что ненавижу себя больше всего, господин? За то, что смею вожделеть тебя, когда полагается скорбеть, за то, что дурные мысли всегда к тебе приводят. Как бы ни пыталась избавиться от них, не выходит.       Амен понимал ее. Понимал, как никто другой, ведь его тяготили те же мысли. Как сказать ей об этом? Как поведать о самых потаенных желаниях, не выставив себя одержимым? Он зациклился на этой юной Неферут, которая поселилась в его снах. Навещала его каждую ночь, и Боги, как бы он хотел, чтобы эти сладостные видения были реальными. Но поутру Эвтида всегда исчезала, оставляя после себя лишь холодную пустоту и острое чувство одиночества, отчего-то сделавшиеся для него такими невыносимыми.       Прежде у него получалось это подавлять, как подавлял он все прочие чувства, которые мешали ему быть тем, кем он являлся. Тем, кем его хотели видеть все окружающие. Беспощадный, непреклонный в своих решениях, порою даже жестокий.       Ему, безусловно, не было чуждо милосердие. И после страшной потери, которую пережила Эвтида, он старался быть милосерден к ней. Так почему же она была так к нему беспощадна? Слова ее о том, что ей он небезразличен, резанули по сердцу сильнее, чем стекло, которое оставило очередной шрам на его коже.       Если бы только Амен увидел, что она не терзается теми же желаниями, что и он… Ему даже необязательно было напрямую спрашивать, достаточно увидеть, почувствовать… Спокойно бы стерпел он ее равнодушие и спустя время сам бы равнодушен стал.       Но своими словами она снесла последние барьеры в его голове, отдалявшие эпистата от непростительной ошибки. Одна его рука, заботливо перебинтованная Эвтидой, продолжала лежать на ее колене, а вторая потянулась к ее лицу. Пальцы очертили овал ее скул, переместились к пухлым, чуть подрагивающим губам, а затем зарылись в густые, шелковистые волосы и жадно притянули к себе.       Эвтида с готовностью ответила на его поцелуй — еще бы. Ведь сама в это мгновение сгорала от желания. Ее губы были сладкими, с терпким привкусом вина. Амен провел языком по ее нижней губе, а затем протолкнул его глубже, в ее рот, который Эвтида податливо приоткрыла под его напором. Она была слаще заморского меда, пьянила сильнее, чем вино, хотя в голову закралась мысль, что выпитый перед перевязкой напиток тоже сыграл свою роль во всем этом безумии.       Эвтида прижалась к нему всем телом, жалобно, просяще терлась о него, чем сводила с ума. При этом продолжала сидеть на его ноге, ерзая от нетерпения, и Амен ощущал каждую ее соблазнительную выпуклость. Отчаянно хотелось обхватить ее за бедра, но боялся своей кровью испачкать, она вся в повязку впиталась. Амен бы укорил себя, непременно, за то, что позволял себе творить такое с девушкой, что совсем недавно потеряла самого близкого человека, если бы не затмивший разум дурман, который овладел им полностью и не давал шанса на отступление.       Нужно ли было все это прекратить? Безусловно. Хотел ли Амен этого? Исфет, не в этой жизни.       — Страстная какая, — на мгновение оторвавшись от пленительных порозовевших губ Эвтиды, прохрипел едва слышно. — Всякой я тебя видел, но такой еще ни разу.       — С тобой не могу иначе, — глаза ее все еще были красные от слез, которые она укромкой, вдали от чужого взора проливала в подушку, но сейчас в них блестело иное чувство. — Целуй же меня. Только не останавливайся, прошу.       Он послушно выполнил ее просьбу, а в груди что-то заболело от того, с какой мольбой в голосе Эвтида произнесла это. Она нуждалась в нем, больше, чем в ком либо еще, и это совершенно его обезоруживало. Закончив с губами, переместился на тонкую девичью шею, оставляя на ней дорожки из багрово-фиолетовых пятен.       Забылся совершенно, да так, что упустил момент, когда Эвтида оказалась сидящей перед ним на коленях, дрожащими руками пытаясь совладать с его многослойным одеянием.       — Что ты задумала, Неферут? — не узнал собственного голоса, когда произнес это. Что же ему в голову ударило, раз он сделался таким слабовольным?       — Давно был с женщиной, господин? — ее голос дрожал, как и ее руки, но она упорно продолжала делать то, что делала, с какой-то робкой покорностью освобождая Амена от штанов, в которых уже стало ощутимо тесно.       — С чего такой вывод сделала, проницательная? — казалось, каждый мускул в его теле был напряжен, а удары сердца ощутимо участились.       — Вижу, как тяжело тебе, — Эва посмотрела на него снизу вверх, и лишь один этот взгляд больших круглых глаз был способен пустить по телу эпистата искрящиеся импульсы. — Позволь унять это напряжение… Всегда думала, что не способна на нежность по отношению к мужчине, но сейчас мне хочется думать, что ошибаюсь. И тебе показать…       — Безрассудная девочка… Пути назад уже не будет. Уверена, что так сильно этого желаешь? — жалкая попытка предотвратить неизбежное. Теперь Амен был уверен точно, что не сможет ей отказать. Только не ей…       — Позволь мне сделать это и узнаешь, насколько сильно, — невозможно было ей противиться. Он желал ее, желал с того момента, когда в библиотеке дотронулся до ее спины.       — У тебя есть опыт?       — Не доводилось прежде ублажать кого-то. Поэтому прошу тебя направлять меня. Хочу унять твою боль, — приговаривала, как заведенная. — Больно ведь тебе, больно…       Как будто эти слова были не на него, а на нее саму направлены.       Все происходило, как в тумане. Это было не по-настоящему, всего лишь мираж, посланный бредившим рассудком. Амен вырвал себя из оцепенения только когда заметил, что Эва сидит, не двигаясь, склонившись над его членом, и выжидающе на него смотрит.       Боги, она ведь незрелая совсем. Не знает, что и как нужно делать, но отчего-то бросается в самое пекло, не оглядываясь. Без царя в голове.       Но вожделение было сильнее всех доводов разума. И Амен действительно стал направлять ее, как она того пожелала.       — Открой рот. Да, вот так, — Эвтида послушно повиновалась и чуть подалась вперед. — Обхвати его губами, — ощутил ее влажный, горячий рот на своем члене и от яркости ощущений запрокинул голову. С губ сорвался стон. — Исфет, Эва, что мы творим?       Оторвавшись на мгновение от его мужского достоинства, Эва облизнула губы и проговорила:       — Не серчай, господин, лучше расслабься. И получай удовольствие…       Вновь вернулась к своему занятию, на этот раз протолкнув член чуть глубже в рот, и подняла на Амена глаза с немым вопросом.       — Руки тоже можешь использовать, — не приходилось еще ему с такими невинными дело иметь. Жрицы любви, которые прежде удовлетворяли его потребность в женской ласке, были опытными и отменно знали свое ремесло. Но, незримые Боги, неопытность Эвтиды лишь сильнее распаляла его желание…       Когда она стала водить рукой вверх-вниз, как он ей велел, удовольствие окатило жаркой волной. Амен снова застонал, еще сильнее вдавив свой член ей в горло. Было хорошо… непозволительно хорошо. Все ощущения обострились. Тонкие пальцы умели ласкать его с неожиданной ловкостью. Он намотал ее волосы на кулак и с силой сжал их, даже не думая в тот момент, что ей может быть больно. Все, о чем он мог сейчас думать — о своем члене во рту юной Неферут, который она с жадностью заглатывала, порою задыхаясь от недостатка воздуха. Сейчас она находилась полностью в его власти, не говорила ни слова против, даже если ей приходилось тяжело с непривычки. Будто вселился кто-то, или же на нее так подействовало выпитое вино?       Вино… Терпкий, необычный привкус вдруг возник на губах. Амен вспомнил этот запах. И вспомнил обстоятельства, при которых ему довелось столкнуться с этим дурманящим напитком… Сомнений не осталось, они оба испили проклятое вино из голубого лотоса. Исфет… Но противиться этому воздействию он не мог. Только не сейчас, когда Эва почти довела его до пика…       Вновь обратил на нее свой взор. Раскрасневшаяся, напористая, такая желанная. Слюна стекала по ее подбородку, капая на пальцы, которые продолжали скользить по его члену, неминуемо приближая к вершине блаженства. Ни одна женщина не была способна доставить ему такое удовольствие, граничащее с муками, как она… Эвтида стояла пред ним на коленях, но покоренным чувствовал себя он.       Не в силах больше сдерживаться, Амен излился ей в рот, ощущая, как все тело била мелкая дрожь. Эва сплевывать не стала — проглотила, а затем жадно вдохнула ртом воздух и еще несколько мгновений тяжело дышала. Эпистат не двигался, пытаясь свыкнуться с давно забытыми ощущениями и вернуть контроль над своим телом. Напрасно — стараниями Эвы он был обездвижен, намертво пригвозжден к стулу, не в силах встать.       — Тебе было приятно? — спросила она наконец, боязливо, с опаской, будто ожидала в свою сторону нелестных слов. Разве сама не видела, какой эффект возымели ее действия?       Подбирать слова было тяжело, но Амен сказал то единственное, что пришло в голову:       — Невыразимо приятно, Эва.       Услышав это, она словно сделалась другим человеком — с лица схлынул румянец, огонек, прежде горевший в глазах, потух. Молча кивнула, тяжело сглотнув, а затем отползла назад и, подтянув к себе колени, уткнулась в них лицом. Плечи ее едва подрагивали. Плакала?       Амена переполнило чувство стыда, вперемешку со злостью. Зачем он позволил ей это? Зачем прислушался к ее желаниям, которые ей навязало лотосовое вино? Невыносимо стало находиться в собственном теле, которое чувствовало удовлетворение от ее действий, которое до сих пор было возбуждено и жаждало большего.       Глупец. Настоящий глупец.       Спешно прикрыл свое хозяйство, натянув обратно штаны, и поднялся со стула. Кулаки непроизвольно сжались, отчего рана на руке вновь начала кровоточить. Первым порывом было уйти, скрыться прочь, подальше от этой комнаты, стены которой навсегда запомнят этот позор.       Но оставить ее он не мог. Не имел права.       — Бедная девочка, — опустился рядом с ней на пол, но поднимать ее голову не стал, лишь нежно поглаживал по волосам, по плечу, по спине. — Думаешь, наверное, что грязно воспользовался твоей слабостью. И окажешься права. Сам себя ненавижу за то, что не сумел сдержаться. Моя вина…       Еще какое-то время ничего не нарушало тишину, кроме тихих всхлипов, от которых так паршиво становилось, что хотелось себя на части разорвать. Но вот наконец Эвтида взглянула на него, взглянула без злости или обиды, что само по себе уже было подарком небес. Она даже нашла в себе силы слабо улыбнуться, но за улыбкой этой крылась невыразимая боль, которая действовала на нее подобно отравляющему яду.       — Наша вина, — сказала твердо, непреклонно, не давая шанса на сопротивление. — Захотела в тебе забыться, да только еще глубже себя закопала. Но выбираться из этой ямы мне не хочется. Лучше вечность буду в ней лежать, лишь там покой обрету.       Амен, не сдержавшись, поцеловал ее макушку — прижался губами к ее волосам, запах которых стал для него уже таким привычным, что он без него жизни не мог представить. Без запаха ее волос, кожи… Без нее.       — Я стану твоим покоем, если ты так того желаешь. Если вообще захочешь видеть после того, что натворил.       — Я ведь тебя не прогоняю, — прошелестела тихо, почти неслышно, даровав ему неописуемую радость. — Хочу, чтобы рядом был. До ужаса хочу. Но жизнь все равно разведет нас, — за этими словами как будто крылось что-то большее, то, о чем она не могла сказать напрямую.       — Не забивай голову этими мыслями, — заправил локон ей за ухо, бросил беглый взгляд на оставленные на тонкой коже фиолетовые пятна. Нескоро еще пройдут. — Судьба не всемогуща. И неважно, что будет потом. Пока желаешь, чтобы я был рядом, я буду.       — Я благодарна тебе, Амен, — голос ее снова дрогнул, надломившись, с каким звуком разбиваются стеклянные склянки. — Не обязан это делать для меня, но все равно делаешь. Никогда не забуду твою милость.       — Разве это можно назвать милостью? — ласково провел рукой по ее щеке, не удержавшись от возможности лишний раз прикоснуться к нежной бархатистой коже. — Горько слышать, как ты о смерти своей говоришь. Я не позволю тебе сгинуть, Эва. Жизнь тебе не для того была дана. И друг твой хотел бы, чтобы ты продолжала бороться.       — Я себе то же самое твержу, да без толку. Одна осталась, потерялась совсем…       — Не одна, — прервал ее опрометью, лишь бы не продолжала изводить себя и его этими словами. Повторил, уже спокойнее, твердо уверенный в сказанном. — Ты не одна.