Заживёт

      Конец уроков в снежную декабрьскую пятницу отзывается в теле нежным теплом вплоть до того момента, как Антон уходит с территории школы в компании Саши.       Сначала всё в полном порядке. Соблюдая маршрут школа-дом, они идут через дворы, ничем особо не выделяясь среди тех, кому с ними по пути. Болтают, в шутку грозятся кинуть друг друга в ближайший сугроб, что сделать, учитывая обледенелые не посыпанные тропинки, легче лёгкого, хохочут, как и многие другие дуэты или компании друзей неподалёку. Ничего из ряда вон. Они привыкли уделять особое внимание тому, что вписывается в нормы дружбы по мнению окружающих, и соблюдать эти негласные правила. Нарушать их хотелось сильно, но выбора особо не имелось. Разве что вечером, заскочив в какой-то проход между домами, можно было позволить себе вольную. Можно было шептать что-то до ярко-красных щёк приторное, высмеиваемое ими же при дневном свете, давать обещания, тешащие веру в будущее, а после стоять в обнимку. Стоять молча, пытаясь вытравить поскорее мысль о том, какие проблемы могут возникнуть, если застукают. Увы, не чаще.       — Э, Собакин! Слышишь? Я с тобой говорю, петушара!       Из-за таких, как окликнувший, собственно, чаще-то и нельзя.       Сколько бы Антон ни спрашивал, Саша клялся, что не помнит, какой мог дать повод шайке пацанов из параллели для постоянных гадких высказываний. Может, когда-то не такой репост сделал, или аватарку не ту поставил и не скрыл, или ляпнул что-то двусмысленное — не помнил. Антон верил. Потому что подобным гнидам дважды повторять что-то не надо, если вопрос касается травли.       — Чмо голубое, иди сюда! Давай, как нормальный пацан хоть раз поступи! А то чё, только подстилкой тебе быть?       «Давай!» мальчишеским эхом летит в спину. Любителям зрелищ не терпится получить своё.       — Тош, только ты не слушай, пожалуйста, — шепчет Саша. Стыдно почему-то именно ему, стремящемуся поскорее отвязаться от задир, а не им самим. Прячет взгляд вниз, упирая в блестящий снег, будто всё выкрикнутое в спину — нелицеприятная истина. Раньше хотя бы посмеивался бредням, делал вид, что не задет. Сейчас же еле выдавливает из себя слова, пробуя сгладить углы, обмануть себя.       Антон понимает позицию игнорирования. Принимает. Но разделяет лишь на малую долю. Темпераментом не вышел, чтобы не кипятиться от каждого брошенного слова. И Сашкиному приёму поддаётся через силу лишь от того, что ценит его просьбы.       — Сколько в час берёшь, шлюхан? — продолжают сзади.       Ещё метров пятьдесят они идут, не оборачиваясь. Оба прекрасно знают, кого увидят: знакомого футболиста едва пониже Собакина в сопровождении, несомненно, троих своих верных блюдолизов — друзьями этих кончей не позволяет назвать что-то исключительно моральное. Последние пару недель подобные инциденты всплывают чаще и чаще. Боязно, но опасения лучше высказать потом. Сейчас — стабильное молчание, хлипкое спокойствие и силящееся взять верх над адекватностью желание обхватить чужую ладонь своей, чтобы оказать поддержку.       — А тебе нравится, когда тебя семеро ебут, или сразу десятеро? А? — разноголосый гогот вязкой грязью затекает за шиворот. — Небось, тебя папаша твой этому научил в своё время!       — Рот закрой свой, блядина!       Антон тормозит резко — Саша уловить движения не успевает, из-за чего делает несколько шагов вперёд. Когда разворачивается на пятках, уже поздно: даже до капюшона Тяночкина, заспешившего к мерзкому парню из параллели, он не дотянется.       — А что, это ты как раз его и поёбываешь? Тогда понятно, чё к чему! Пидоры! — коротко стриженый брюнет пытается плюнуть в подходящего, но слюна приземляется в паре сантиметров от Антоновых ботинок. Ближе десятиклассник пока не подходит. Он, конечно, окончательно подписался на скандал в тот момент, когда отошёл от Сашки, но бить первым не станет. Хотя руки нестерпимо ноют, практически молят об этом.       — Пидоры! Пидоры! — словно выучив новое словечко вторят мальчуганы с девятых, пристроившиеся рядышком. Медленно нарастающее скопление разновозрастных школьников намекает, чем дело кончится, отрезает пути к отступлению.       — А тебе походу ни девушки, ни парни не дают, раз тебя так задевают чьи-то предпочтения.       Антон и сам себе пути любезно отрезает. Лучше пусть все клейма ему поставят разом. Слыть пидором не так стыдно, как трусом, не вступившимся за кого-то, с кем постоянно проводишь время на перерывах и за пределами школы. За друга, как привычно говорить всем их знакомым. За своего парня, как твердит распалённое гневом сознание.       — Да как вас, блять, земля носит?!       Футболист, очевидно, бьёт первым.       Прилетает кулаком в челюсть, будто именно за оскорбление в свой адрес. Пока по ощущениям просто неприятно — голова чуть-чуть гудит, да кончик языка прикусил — не беда. Антон перехватывает чужую руку за запястье, оголённое от куртки, и выворачивает, пытаясь уйти поганцу за спину. Слышать хрип от чужой боли до садистского приятно. Внутри надрывается тревожной сиреной мысль, что это всё ужасно неправильно. Тяночкин согласен. Особенно согласен, когда прекращает чувствовать под ногами скользкую землю из-за удара ногой футболиста по коленям — извернулся же, падла! — и предполагает скорую встречу носа со льдом. Оказывается прав.       Со стороны слышатся преимущественно девчачьи вскрики и мольбы прекратить. Ещё чего! Валятся они оба, пытаясь схватиться друг за друга так, чтобы отвоевать первенство. Вставать — лишнее потраченное время, за которое вряд ли удастся оказаться на ногах, а значит себе дороже. Антон бьёт пока что скорее вслепую, чем куда-то конкретно: разобраться, где чужое тело, а где всё-таки собственное — задача со звёздочкой. Попадает, наверное, куда-то в район ключицы или плеча, потому как удар у агрессора выходит смазанный и явно слабее, чем хотелось бы. В отместку прилетает с другой руки: скулу рассекает болевой импульс знатно, до мелких точек, мешающихся с рябью белого снега. Драка теперь выходит абсолютно интуитивной. Холодная земля и постоянные перекаты, попытки оказаться выше и измолотить грудь или спину лучше не делают. Костяшки жжёт ужасно: пару раз встретились с ледовой коркой, проехались по застёжке куртки, оказались стиснуты ногтями в удачной блокировке удара. Лицо и шея болят как единое целое, ощущаются бесформенной массой синяка, расползающейся, не зная границ. Под носом точно стекает горячий ручеёк — тут можно даже в зеркало не глядеть. От навязчивого привкуса хочется проблеваться — Антон не уверен, действительно ли рот залит кровью, или просто нервы берут своё. Тешит только то, что оппоненту не лучше: весь красный, с разбитой губой и прочими характерными травмами, не умаляет своей ярости, но явно продолжает на последнем издыхании. Тяночкин, по сути, держится так же.       Хорошо хоть, что всё это происходит честно, один на один, а шайка гиен, вечно бродящих по соседству, просто подбадривает своего и материт чужого. Насколько вообще имеют право стоять в одном предложении слова «хорошо» и «бьёт». Возможно, кто-то пару раз и пихнул их клубок насилия носком сапога, но полноценно вмешиваться не решился. Кажется, что длится это вечность. На самом деле проходит лишь минут пять прежде, чем вмешиваются какие-то только сейчас подошедшие старшеклассники. Ротозеев они распугивают громким «Чё стоите?!», дерущихся же за шкирку растягивают двое тех парней, что покрупнее. Выяснять кто кого и за что не собираются — бросают пару резких назидательных реплик, передают в руки друзьям и идут, куда шли, периодически оглядываясь, будто контролируя, чтобы всё не пошло по второму кругу. Компания футболиста, к счастью, сворачивает в другой двор, в то время как многострадальная парочка как можно быстрее продолжает свой путь вдоль домов.

* * *

      — Я только что о лёд целиком приложился, зачем мне его теперь опять к носу прикладывать?       Антон пытается отшучиваться. Ему действительно не так уж и больно, чтобы просто помалкивать или скулить от неприятных ощущений — хороший знак. Периодически нервно ощупывает перегородку, проверяя, не сломали ли ему её, чешет сцарапанную скулу — не более. Прекрасно понимает, как потом будет тяжело двигаться на следующий день, да и объясняться перед матерью, наверное, придётся ближе к концу дня долго, но это приемлемая цена.       — Дурак ты, Тош.       Собакин же выглядит так, будто это его по земле покатали. Не совсем буквально: сравнивая его внешний вид и Тяночкина, определить несложно, кому досталось. Только вот глаза у него усталые, голос чуть севший, а руки подрагивают, когда протягивают маленький пакет со льдом из морозилки.       Сашка придерживает острый подбородок аккуратно, едва касаясь. Первые промытые ранки заставляют чуть вздрогнуть — скорее от неожиданного контраста, чем от неприятных ощущений. Саша же воспринимает реакцию по-своему: слегка меняет угол наклона кудрявой головы, а движения делает такими мягкими, словно сидящий перед ним — самое хрупкое, что есть на всём белом свете. Антону хочется немножко податься вперёд, чтобы развеять это представление, чуть подбодрить парня, но настроение всей ситуации не то. А хочется. Сделает, как только они наконец вернут закрытую аптечку на место. Надолго это желание не откладывает.       — Зачем полез-то, м? — улыбаться даже не пробует. Полными искренности и печали глазами вопрошает: «Для чего?», пытаясь выцепить ответ из взгляда напротив. Нежно оглаживает проступившие красновато-розовые пятна, что вскоре потемнеют, пальцами в пахучей мази.       — Не знаю даже, — в шутку закатив глаза, Антон следит за чужими движениями. В ласке практически тает. К чему эти мази, к чему этот йод, если болеть перестаёт от одного контакта с кожей? — А самому не противно слушать этот идиотизм? Один раз получил он — не умрёт. За тебя ударить не стыдно.       Саша едва не проливает содержимое тёмной маленькой бутылочки на себя, когда слышит это. Немного тушуется, отмалчивается, пока рисует сетчатые узоры на руках Антона.       — Не нарывайся больше, — просит, распрямившись. — Я чуть со страху не умер, когда вы упали.       Смотрит теперь сверху вниз, но выглядит так потеряно, что сердце не может выдержать. Вот теперь реально больно. Вот теперь хочется скулить.       Тоша встаёт медленно, легонько опираясь на уголок стола. Поравнявшись с Сашей, смотрит в глаза, а после кладёт руки тому на плечи. Сжимает некрепко. Ещё несколько секунд подбирает слова, но ему эту задержку прощают. Между ними нет места злобе. Она просто не влезет в это крохотное расстояние в пару сантиметров, отделяющее их лица.       — Я не хотел, чтобы ты переживал. — Ладонью бредёт вверх, к тёплой щеке, которая дёргается от лёгкой ухмылки. — Но и не хотел оставлять ситуацию вот так. Прости.       Припадать головой к чужому плечу удобно обоим. Молчат, наверное, две минуты. Время прекращает казаться хоть чутка конкретным — уже не скажешь, растянулись ли секунды непозволительно сильно, или наоборот превратились в мизерные мгновения. Слишком сложно после всего случившегося.       — Ну, хрен с тобою, — Саша наконец выдаёт что-то, похожее на смешок, отстраняясь. Наконец несколько раз касается губами его щеки в разных местах, давая понять, что хандра понемногу отступает. — До свадьбы заживёт.       Только вот теперь уже Антон усмехается криво, заметно неискренне. Изнутри колет та же тревога, что и во время драки. Повод тот же. Мысль та же. Гнетущая и, что страшно, вполне актуальная.       В детстве фраза казалась просто нелепой: ясное дело, что всё заживёт. Не будет же сбитая коленка двадцать лет в том же состоянии находиться. Сейчас кажется горькой, ошпаривающей кипятком маленькие синяки и пару царапин, сбитые костяшки. Смазанные Сашиными касаниями и поцелуями гнев и обида на футболиста из параллели вернулись в строй, притягивая к себе ещё и отчаяние.       Места на земле им реально нет. Пока массово существуют пидоры, называющие пидорами их — тут им не рады. Во рту странно горчит. Секунду назад было не так плохо. Осознание пришло давно. Но спровоцировала наплыв усталости и беспросветной безнадёжности, выходит, не драка, а примирительная беседа.       — Ну, она у меня не скоро, — как-то приглушённо подмечает Тоша, чувствуя, как начинают ныть синяки.