Gomenne, Gomenne

Клетку рёбер отвори: Выпей тёплый суп, что там течёт, внутри. Прильни губами к обнажённым органам.

Сны Эндрю всегда были отвратительные. Его эйдетическая память делала их реалистичнее, уродливее и краше, - прибавляла цвета, вкуса. Таблетки и вовсе были приправой к уродливому супу из его тела. И вот ему снова 7, 8, 10, 11 и наконец 12. Он снова лежит в своей кровати, только вот этот раз все выглядит иначе. Стены все в кляксах, а те цветные, яркие - словно приманка для ребенка, вот она счастливая семья Спир, у нас есть маленький мальчик и мы счастливы. И всем плевать на коричневые, почти черные, подтеки, на красные капли и скрип пластинки, пока скрипка кричит и воет, для них это мелодия над которую можно закрыть глаза и слушать. И тогдашний Эндрю и вовсе не против, ведь женщина с добрыми глазами и сахарными словами приютила его. Он все еще не усыновлен, так, просто живет у них, но Касс собирается его усыновить, Эндрю Доу уйдет и будет Эндрю Спир.

Наверно, я Вряд ли особенным чем-то способна быть на вкус, Но пока ты доволен, на всё я согласна...

А овощи меняются, нарезаются и варятся, чтобы найти еще точно копию одного из ингредиентов. Точно такой же продукт, да имя другое - подделка, неудачная копия, брат-близнец. И где-то там есть семья, что-то его и такая желанная фамилия кажется слишком сладкой, слишком колющей на вкус. Но это все секунда, и она пройдет и Касс будет его матерью, только вот стоило двери скрипнуть, стоило Дрейку зайти в комнату, резко все стало кислым. Кислым и жгучим, это яд, это реальность. Это нехватка воздуха, чужие руки на его шее, душат и душат, умоляют привести поиграться с близнецом. И резко все смешивается, булькает и трещит - нет-нет, что-то не так, суп должен быть другим! Но Эндрю тут желанный ингредиент, главное блюдо на стол, не смей смотреть на Аарона, не трогай хоть его.

Вонзи соломинку под кожу, всасывая жадно Кипящий в теле сок и кровь и жидкость – всё, что хочешь. Возьми своё, разрежь, изжарь, сожри, но наслаждайся. Я скоро разорвусь на части, ты доволен, Папочка?

И Дрейк зол, ведь идет все не так, как тот хочет. Тот стискивает его руки сильнее, до синяков, до новых клякс - его тело словно мандарин, пока кожа кожура - сожми и отдери его шкурку, дабы примкнуть к сладости фрукта. И он будет лежать безмолвной куклой в идеальном домике Спиров, пока те ходят в церковь каждую пятницу - поют исповедь, каются за свои грехи и за завтраком поют утреннюю молитву. И Эндрю будет сидеть рядом на стуле, пока все болит и трещит, болит и режет, но пискнуть нельзя - его рот зашит нитками обещания и горючей кровью. Дрейк доволен и добродушно улыбается, пока его органы рвутся и тянутся - это режут салат, точно свежий. Райское наслаждение.

Прости меня, я так и знала, что всё это не к добру. Мне рассказал много о разном мой незнакомый новый друг. Изуродованную меня ему так жалко стало, и Он держал так нежно за руку...

Но сны всегда были хаотичные, резкие и неконтролируемые, - он был словно на американских горках, где его кидали туда-сюда и вверх и вниз. Но самым храбрым мальчикам всегда полагается приз, мягкая игрушка - мишка, цветом молочного шоколада. Глаза пуговицы были голубые, жуткие и пугающие, два лазурита, потому что на тех была грязь, коричневые капли - словно прошел дождь, оставил лужи и кто-то прыгал по ним, оставляя брызги, (как брызги крови на обоях в его комнате) - слишком знающие, слишком притягивающие. Новый друг говорил много, чирикал и пел, пока в кровати было никого и блюдо тушилось под крышкой. Объятия были такие нежные, приятные и новые - обнимать друга, никак не игрушку, игрушка тут он, было странным и новым. Никто не дарил ему таких объятий, никто не дарил ему такого тепла. Только кровь, стекающая с бедер и лезвие, прижатое к рукам.

Прости меня, прости меня, Должно быть, я так плохо повела себя! Прости меня, пожалуйста, Ах, до чего же я несчастная. Прости меня, прости-прощай - За то, что из дому я решилась на побег, Прости меня, пожалуйста, И за то, что, мой милый Папочка, изменила я тебе.

Эндрю кричал и выл, просил и умолял прекратить и извинить его. Мир наклонялся и вертелся, словно удар в цель - Дрейк дротик, а он мишень. Он мертвая туша на разделочной доске, а Дрейк мясник. Поздно извинятся, когда его связки порваны - это спагетти разломали пополам, скинули в горячую воду и поставили варится. Это его хрипы и неразборчивый скулеж и просьба прекратить, но как его услышат, если связок нет?

Он разрезает мой живот, внутри руками шарит, Выкачивает воду и её, давясь, глотает. Нет, он меня не мучит, но и есть меня не хочет. “Это тело - говорит, - уродливо и безнадёжно”.

Ведь Дрейку все равно. Тому плевать на Эндрю, плевать на то, кто их услышит, - знает, что это важно только кукле под ним. Касс не услышит и не увидит, ведь так непрописанно в рецепте. Дрейк лишь всасывается в него, долбится и входит - сегодня слишком лениво, почти скучая. И Эндрю страшно. Он не знает, о чем думает монстр, нависший над ним. Эндрю страшно и он хочет свою игрушку, как маленький ребенок, но он боится и хочет тепла, а не соли и крови на языке. Он кусок мяса, что лежит в собственном маринаде, в собственном соку. И Дрейк смотрит за его метаниями, в его глаза и ухмыляется, широко и пугающее, словно тот под веществами (так знакомо). Наклоняется к нему и шепчет в самое лицо, едко и злобно: "— Это тело - уродливо и безнадежно."

Прости меня, всё-таки, мне сдаётся, это не к добру. Теперь меня возненавидел даже мой любимый друг. Изуродованную меня ему и тронуть противно теперь. О, заприте меня навеки!

И судьба милуется с ним, играется с тряпичной куклой, выполняет его желание. Его мишка, игрушка, друг, смотрел на все это. И Эндрю нечем дышать. Его друг видел все те отвратительный вещи, которые с ним делал Дрейк. Теперь тот знает, какой он грязный и отвратительный на самом деле, - его защитная плёнка снялась, снимает Дрейк с него кожу и всасывается в его плоть, отвратно чавкая. Он деликатес, главное блюдо этого ужина, а Дрейк как раз не сидел с ними за столом. Голубые пуговицы смотрели ему прямо в душу, но прошел привычный блеск - те тусклее, темнее. И Эндрю хочет вырвать, но мужчина над ним словно чувствует его страх, его желания и грубо стискивая в своих ладонях, всасывается сильнее. Черные пуговицы, как две бездны, два обсидиана смотрели на него всю ночь с отвращением. (Эндрю вырвало.)

Прости меня, прости меня, Должно быть, я так плохо повела себя! Прости меня, пожалуйста, Вот я и снова одинокая. Прости меня, прости-прощай - Смотри - я больше так не буду, я бегу домой. Прости меня, пожалуйста! Не люблю никого я больше, Папочка жестокий мой.

Его рвет и он смеется, смеется в чужое удивленное лицо и чувствует как по лицу стекает густая жидкость. Рагу из его органов, легкие средней прожарки вместе с печенью и селезёнкой, связанные кишками и политые сверху желудочным соком. Угощайся, старший брат, ты же как раз не ужинал. Ты же так хочешь его, почему же твое лицо кривится в отвращении? Эндрю смеется, звонко и громко, когда подняв голову замечает зеркало. А из него на него смотрит мальчик, точь-в-точь он! Только глаза у него были такими большими удивленными, пока все тело в синяках и следах от уколах! Его зеркальное отражение, Аарон Юрднэ, еще не знает что значит быть в процессе готовки. Тот еще лежит в холодильнике, нежится под прохладными прикосновениями и лаской Касс.

Пришла домой. Папа и гости за большим столом сидят. И все они вторят: “Мы знали, мы ждали: ты ещё придешь назад”. Изуродована я, и то, что от меня остаётся, все они Поделить на обед хотят...

Дрейк бьет его по голове и мир наклоняется, искрится и шипит, словно по бокалам разлили газировку бабл-гам. Эндрю смеется, когда скатывается куда-то вниз, точно по пищеводу в чужой желудок. Но нет, еще не все сидят за столом! Он скатывается на изысканную белую тарелку, стоит по середке длинного стола. А Спиры все в деловых костюмах, точно на светском вечере, - и это так, ведь утром обсуждалось его будущее усыновление, а прямо сейчас праздничный ужин. Он - причина, он - главное блюдо сегодня. Пюре из его мозга, покрытое сверху сыром - его волосами. Спагетти аль-бенто, точно голосовые связки вместе с фрикадельками, - его глаза! Суп рагу, обычный суп и стейк, бери и отрывай его ноги и ешь с удовольствием, Касс!

Прости меня, прости меня, Должно быть, я так плохо повела себя! Прости меня, пожалуйста, Ах, до чего же я несчастная. Прости меня. Ну, как тебе? Ещё горячее сердечко хорошо на вкус? Прости меня. Очень больно, но Боли больше я не боюсь.

После приступа смеха идет тошнота и боль, и нет того веселья, нет игристого смеха и ярких столовых огней. Есть холодный ветер, словно кто-то открыл морозилку, достает ему замену. Неужели он такой невкусный, Касс? Неужели все те ночи страдания ради того, чтобы семьей были напрасны, когда в холодильнике лежала другая заготовка? Но он так старался, был прилежным и послушным мальчиком и сыном, был хорошей игрушкой. Его старания, вскрытая грудная клетка и переломитый позвоночник был зря? Неужели его сердце, чувства и желания, детские мечты были лишь так, легким перекусом?

Прости меня, прости меня, Должно быть, я так плохо повела себя! Прости меня, пожалуйста, Вот я и снова одинокая. Прости меня. Очень больно, но Раз ты доволен - и ладно; знаю только одно: Я счастлива. Прости-прощай! Сердце я отдала, а прочее - рвите, ешьте, всё равно

И он снова один, снова брошенный. Игрушка на один раз, расходный материал, - это было в чужих действиях, в ленивых толчках Дрейка и сахарности Касс. Он был слеп, но счастлив, а сейчас ему все равно. Коршуны клюют его тело, оттягивают невинные кусочки, которые еще не успели тронуть другие. Он отдал свое сердце, а его сварили и откусив, выбросили на помойку, - так иронично, что оно вернулось туда, откуда его выбросили. Но на потолке все еще висит зеркало, а мальчик оттуда все еще смотрит на него. Смотрит и стучит, а на лице ярость, но Эндрю чувствует что она на Спиров. На него что-то упало. Это кусочки зеркала, крошатся в мелкие кристалики и падают на него, пока мальчик из зеркала в ярости падает на Спиров. Теперь те красная лепешка на полу, заставляя Эндрю смеяться и наконец проснутся. Аарон с верхней полки уронил свои учебники и те посыпались, разбудив его. Эндрю хмыкает, обходит кучку на полу (не красную), и взяв кофту выходит в коридор. Ему следовало бы принять утреннюю дозу, но плевать он хотел на расписание таблеток, (улыбка Дрейка слишком знакома). Эндрю Миньярд, не Спир, думает тот, щелкая зажигалкой. Прикуривает прямо рядом с табличкой "не курить!", пока из соседней комнаты слышится шум. Джостен, даже не поздаровавшись, ушел на пробежку, хотя явно хотел остаться и принюхаться к запаху. Пассивное курение теперь не курение, а, Нил? Эндрю лениво смотрит за чужими движениями, ловя наконец-то ответный взгляд. Карие глаза (грязь на пуговицах) были уродливы. Каролина, твои глаза были намного краше, чем эти жалкие пуговицы. — И кто из нас теперь безнадежный, а, Дрейк? — скрипит Эндрю в тишину, следя за дымом.