Перья

Чонгук завязывает красный узел и прикрывает рот ладонью, хихикая и отходя от постели юной девушки. Каких замечательных людей он соединил. Им будет хорошо вместе, когда они встретятся — а встреча их будет очень скорой, Чон клянётся своими перьями. Чонгук — бог любви, самый младший и пока ещё слабый покровитель в пантеоне их региона на текущий момент. Старшие божества говорят, что он быстрее всех смог забраться на столь высокий пост, ему судьбой было предначертано связывать истинные пары красной нитью. Чон не знает, сколько обычно требуется времени обыкновенному духу, чтобы получить этот титул, но соглашается с ними. В загробной столице всего семеро богов и тысячи призраков, прислуживающих им и мечтающих однажды стать их наследниками. Самый старший из них – Ким Сокджин, Торговец, – Бог удачи и денег, благодаря ему это место стало для Чонгука домом. Пак Чимин – Бог плодородия и живности, Кормилец в народе, особенно почитаем крестьянами. Людям искусства покровительствует Ким Намджун, он же Творец, отвечающий за культуру и вдохновение, с ним интереснее всего общаться. Надежда всех больных и покалеченых – Чон Хосок, которого прозвали Лекарем. Говорят, его предок научил людей бороться с болезнями, его храмы никогда не пустуют. Великий вселяющий страх и трепет Ким Тэхён, Судья двух миров, карает тех, кто преступает закон, и защищает справедливую жизнь. Чонгук зря боялся его первое время, он оказался очень приятным при личном общении, несмотря на то, что отдаётся работе беспристрастно. Но тот, кого действительно можно назвать существом с холодной головой и железной выдержкой – это Мин Юнги. Первобог. Его предок основал пантеон, потому что именно в нём больше всего нуждались люди тысячи лет назад. Задолго до начала времён мёртвые души беспокоили живых, они не могли покинуть свои дома и звали свои семьи по ночам, и тогда шаманы начали искать способ прогнать их. Люди придумали себе бога, которого молили о том, чтобы он избавил их от хаоса, и тогда один из призраков повёл остальные души за собой, чтобы построить мёртвый город. Напитавшись человеческими молитвами, он вернул своё тело и обрёл форму. Это был первый бог смерти. После него из искренней веры и мольб человеческих начали рождаться другие боги, которых он взрастил и научил править смертными. Кем бы ни был человек, богатым или бедным, врачом, поэтом, земледельцем, вором или судьёй, он неизбежно встретится с Первобогом, ведь именно на нём лежит ответственность за все человеческие души, проходящие через круг перерождения. С той поры человеческие желания множество раз изменялись, пантеон полностью менял состав, старые существа перерождались, их троны занимали новые души, но бессменным лидером пантеона оставался бог смерти. Юнги редко можно встретить в загробной столице, потому что у него больше всего работы, и поэтому каждая их встреча становится событием для Чонгука. Ладно, не только поэтому. Совсем не поэтому. Никто в пантеоне не знает об особенных чувствах Чонгука. Они не должны. Юнги – тем более. Чон бережно хранит свою тайну с самого своего вознесения — именно тогда он впервые смог лично пообщаться с Юнги. Он пришёл на его торжественное посвящение, не мог пропустить рождение нового покровителя. Чонгук даже не помнит, о чём они общались за столом во время трапезы, но помнит, как по всему его телу шли мурашки от его низкого тембра. Мин был вежлив и учтив к нему, рассказывал о вещах, которые Чону было интересно узнать, и даже задержался после ужина, чтобы поддержать Чонгука перед полноценным вступлением в должность. Несколько лет он был всего лишь духом-прислугой на посылках у прежнего Шелкопряда — такое прозвище получил бог любви в народе за свои бесконечные нити, — а теперь на нём самом лежит ответственность за объединение родственных душ. Его предшественник больше не мог оставаться в этом мире, он занимал свой пост так долго, что ослаб, и перед своим уходом на круг перерождения он выбрал себе в наследники маленького призрака с большими чёрными глазами, как у настоящего мотылька-шелкопряда. Это не было похоже на разряд тока, удар через сердце, взрыв фейерверка – никакого насилия. Чонгук почувствовал это только после того, как разошёлся с Юнги и отправился в свои покои. Он просто ощутил, будто ему вернули то, что он однажды потерял, это чувство было незнакомым, но оно находилось на своём месте. Оно окутывало с головы до ног, но не тяготило, только приятно покалывало кожу и жарило в области груди. Чон вошёл в свой дом, храм Шелкопряда, который ещё хранил дух его прежнего хозяина. Он закрыл за собой дверь, задернул шторы и снял одежду, забрался в просторную постель, на которой можно раскинуть крылья в полный размах, и закрыл глаза. Чонгук может больше не спать, не есть и не пить, от этого больше не зависит его жизнь, но, будучи человеком в прошлом, он всё ещё не избавился от привычки жить по-земному. Даже праздничный ужин в его честь был лишь формальностью, для божеств и духов еда является не столько потребностью, сколько элементом роскоши – можно жить без неё, но, чёрт возьми, какой бессмертный откажется от удовольствия вкуса? А кто добровольно откажется от дара видеть сны? Чонгук обнимает себя собственными крыльями, прячется в перьях от прохлады, и на периферии сна осознаёт, что это было. Прошло несколько лет, снега растаяли и выпали снова много раз, а он всё ещё не до конца пережил ту ночь. Не пережил, не избавился, хоть и пытался. Навещать храм Мина вошло в привычку. Юнги часто не бывает в покоях, поэтому Чон делает вид, что гуляет неподалёку – в местах, где он ходил, уже пролегают тропы из его следов, — надеется встретить Первобога, когда он вернётся. Чонгук не помнит, любил ли он кого-то до своей смерти и вознесения. Даже если бы и любил, должно быть, эти чувства не сравнились бы с теми, что он испытывает сейчас. Юнги недосягаем для него, несмотря на то, что они оба боги, и это самую малость ранит. Кажется, будто прежний бог любви решил сыграть с ним злую шутку и не просто привязал, а пришил его к Юнги, настолько крепко, что их плоть стала единой. Ключевое слово "кажется". В этом случае Чонгук бы видел их нить. Но он видит только нить Юнги. Оборванную чёрную нить. Чонгук не стал расспрашивать Мина о том, кого он потерял, это было бы чересчур бестактно с его стороны. Даже люди обижаются и не прощают, когда посторонние запускают вездесущие руки в их личную жизнь, что и говорить о богах и духах. Это, должно быть, больно, когда невесомая нить становится оковой, которая прибивает тебя к одному моменту в твоей жизни и не даёт уйти от него далеко – особенно если ты повелитель смерти, которому не дозволяется проявлять больше чайной ложки чувств. Окова, которая каждый день, каждый час, каждый миг напоминает о самом важном человеке, которого тебе не суждено увидеть вновь. Она становится клеймом. Окружающие никогда не разглядят твою нить, но прочитают по глазам, насколько ты отчаянен и несчастен. И как Чонгук посмеет признаться тому, кто похоронил своё сердце рядом со своим соулмейтом? Это было бы гораздо легче сделать, если бы Мин вовсе не имел нити, но она у него была. Чонгуку не хватило бы гордыни возомнить себя достойным занять место его покойной родственной души. Чон периодически испытывает фантомную тошноту, вспоминая, сколько лет Юнги находится на посту бога смерти. Слишком велика вероятность того, что Мину пришлось самостоятельно направлять душу своей второй половинки в загробный мир. Ищет ли он её среди призраков? Прислушивается ли к их голосам, чтобы услышать знакомый? Это очень, очень, очень злая шутка. Чонгук выходит из дома, оставляя за спиной повязанную узами любви смертную. Теперь осталось лишь дождаться её встречи с мужчиной, которого для неё выбрал Чон. Шелкопряду не нужно следовать особому списку или священной книге с именами, он просто знает и чувствует, какой человек подойдёт ему или ей. В этом особенная сила бога любви – он никогда не ошибается в своём выборе. — Чонгук, — внезапно слышится за спиной, и парень вздрагивает, — это я. Чон оборачивается и встречает перед собой Тэхёна. Старший приближается к нему и вздыхает. — Ты искал меня? — удивлённо спрашивает Гук. — Да, ты нужен мне для одного дела. — Что за дело? Хмурый вид Тэхёна не вселяет особого энтузиазма. Парень кусает щёку и пытается угадать, какая помощь требуется от него, но Ким прерывает поток его мыслей: — Ты должен подтвердить одну деталь, от этого зависит судьба человека. Чонгуку становится совсем не по себе. Это слишком большая ответственность для одного маленького мотылька. Можно подумать, Чонгук и так несёт ответственность за тысячи человеческих судеб, но разница между областями работы бога любви и бога правосудия колоссальна. Чонгук не выносит смертельные приговоры. Тэхён – да. У Шелкопряда нет иного выхода, кроме как последовать за Тэхёном. Он не рискует спросить, какого рода преступление рассматривается на этот раз. Следует отдать должное, Чону всегда было интересно поприсутствовать на судебном заседании. Тем не менее, в его планы на сегодня не входило стать свидетелем, Тэхён не умеет подбирать момент. Зато он умеет выдирать правду тисками, нападать и защищать, вычислять ложь одним взглядом и вселять трепет даже в тех, кто отродясь не преступал закон. Если бы Чонгуку нужно было найти ему вторую половинку, он бы с ног сбился в поисках человека, который выдержит хотя бы пятиминутное нахождение с ним в одном помещении. Один только зрительный контакт с Кимом тянет на медаль героя. Тэхён не терпит обмана, потому люди признаются ему первыми – знают, что переспорить его не выйдет. Чонгук бы не спорил с Кимом, даже если бы он сказал, что морская вода слаще сахарного сиропа. Тэхён приводит Чонгука к воротам городской темницы. Он кивает охране, и их без вопросов пропускают внутрь. Чонгук с отвращением рассматривает ржавчину на решетках, лужи неизвестного происхождения на каменном полу, ёжится от могильного холода. Не позавидуешь тем, кто доживает здесь свои дни до казни. Благо, идти им приходится недолго: Ким останавливается перед камерой, за решёткой которой сидит мужчина с забранными в пучок волосами и опущенной головой. Тэхён смотрит на Чона, который во все глаза рассматривает заключённого, и легонько касается его плеча, обращая его внимание на себя. — Сегодня в пять часов утра он был найден рядом с трупом дочери чиновника. Эта новость ещё не была обнародована, ты слышишь об этом в числе первых. — Ким говорит негромко, но расслаивающееся эхо разносит его голос по всему помещению. Чонгук не отводит взгляда от мужчины. Заключённый поднимает голову и встречается взглядом с Шелкопрядом. Его глаза красные и опухшие, губы разгрызаны в кровь от нервов, а руки дрожат. Рядом с ним стоит тарелка с пустым рисом, но он бы не сумел даже удержать палочки. — Продолжай. — Он главный подозреваемый в деле об убийстве госпожи Ли, версия следствия – покушение с целью отомстить её отцу. Предположительно, он пробрался в её покои и перерезал ей горло во сне. Но вот что интересно: сразу после содеянного он... Речь Тэхёна прерывается резким душераздирающим вскриком. Чонгук отшатывается в сторону, в то время как Ким остаётся на месте, не моргнув и глазом. Безымянный заключённый выбегает из своего угла и прижимается к решётке, тянет к ним руки через прутья и скулит по-животному, повторяя только одно: "это неправда, это неправда!" Тэхён подтягивает к себе Чона за локоть и продолжает, когда мужчина закашливается от собственного крика. — ...Он остался рядом с её телом и стал громко рыдать. На шум сбежались прислуга и стражники, были б они неладны. — Вздыхает Ким. Работай они ответственно, убийца бы не смог пробраться в покои такой высокопоставленной персоны. — Когда его выводили из покоев, он смотрел на свою руку и истошно кричал. Только в темнице он признался, что его нить оборвалась. Чонгук опускает взгляд на пальцы мужчины и шокированно вздыхает. Его нить действительно чёрная и оборванная. Так вот для чего он нужен был Тэхёну... — Это так, — кивает Гук, хрипло отвечая Тэ, — он не лжёт. — Спасибо, — мягко произносит Судья, — этого достаточно. Конечно, нить соулмейтов видят только сами соулмейты и бог любви, это тайна на троих, сам Тэхён без его помощи не смог бы подтвердить эту деталь. — Хён, разве тебе так нужна была моя помощь? Он ведь единственный подозреваемый в деле, он будет казнён в любом случае, — шепчет Чон, — даже без моей способности ты бы нашёл ответ. — Я сказал "главный", а не "единственный". В покоях и рядом с ними было найдено множество чужих следов, значит, он приходил не один. В таком случае велика вероятность того, что убийство совершил не он, это повлияет на меру наказания. Но даже если бы он действительно был один, наличие его связи с госпожой Ли осложняет дело, ведь он может быть и просто тайным любовником. Будь я на его месте, я бы тоже помчался в покои возлюбленной, как только моя нить оборвалась. В любом случае, благодарю тебя за сотрудничество, любая деталь важна для суда. Чонгук понимающе кивает. Он вновь смотрит на подозреваемого и сглатывает ком в горле. Теперь он его узнаёт. Как человека за несколько часов состарило горе. Чон повязал его с госпожой Ли Хэён не более месяца назад. Этого мужчину он заметил на рынке, когда он выбирал свежие овощи, и он показался Шелкопряду вполне неплохим партнёром для неё. Он выглядел на двадцать лет. Сейчас же пряди его волос отсвечивают сединой и на лбу залегают морщины. Чон был уверен, что его выбор правильный. Как страшно осознавать, что не все его планы воплощаются в жизнь с безупречной точностью. Чонгук не замечает, что рядом с ним образуется кучка из перьев, которые он выдёргивает из своих крыльев от стресса, пока Тэхён не берёт его за руку и не отвлекает от этого занятия. — Тебе пора отучаться от этой привычки. — Говорит Тэ, выводя его наружу. Хватит с мотылька потрясений на сегодня. — Я больше не буду, — шепчет он, сжимая руки в кулаки. — Ты уже обещал бросить. По дороге в загробную столицу Чонгук не может выбросить из головы эту ужасную картину. Ревущий до сорваного голоса мужчина с чёрной нитью вокруг безымянного пальца. Он с равной вероятностью может оказаться как убийцей, так и невиновным человеком, не заслуживающим казни. Какая чаша весов перевесит – решать Ким Тэхёну. Чонгук не должен беспокоиться об этом, это вовсе не его дело. Это вовсе его не касается, но неприятные мысли так и лезут в голову. Родственные души встретились, как и предполагает нить, но Чонгук был уверен, что после встречи они не могут навредить друг другу. Разве они не чувствуют, что они истинные? Неужели у этого мужчины в груди не ёкнуло, когда он занёс над ней нож? Чонгуку отчаянно не хочется верить в его виновность, но причин поверить слишком много. Другой вопрос в том, как часто подобное случается. Чонгук совсем ещё юный божок, который не может похвастаться своим опытом, такой студящий кровь случай он наблюдал впервые. Мог ли Юнги убить своего соулмейта? Юнги? Убить? И снова – это не его дело, ни в коем случае. Просто оно стоит ему поперёк горла и мешает дышать. Просто он, может быть, научится не любить Юнги. Может быть, Мин заслужил своё наказание, а может, это всё ещё злая-злая шутка. Чонгук не замечает, как оказывается перед покоями Хосока. Он так привык ходить к нему в гости, что этот храм можно назвать его вторым небесным домом. В последнее время он часто захаживает к хёну, чтобы отрегенерировать свои перья. Сила Хосока состоит в способности одним прикосновением исцелить любую травму и болезнь, скрыть шрамы, вернуть зрение и слух. Чонгук нагло пользуется его добротой, чтобы закрывать свои некрасивые проплешины. Старшие постоянно упрекают Чона за то, что он не контролирует свои руки, и предлагают ему повыщипывать листья и траву, но их советы не работают. Трава рядом есть не всегда, а крылья за спиной постоянно, и нервничает Чонгук тоже на регулярной основе. Очевидно, в какую сторону падает его выбор. Чонгук поднимается по мраморным ступеням и входит в храм. Внутри приятно пахнет жареным мясом и свежей зеленью. Это значит, что у Хосока уже гостит Чимин. Пак наименее занятой покровитель из всей семёрки, поэтому он часто коротает время за своим любимым хобби – приготовлением блюд и напитков. Чонгук проходит через все здание и выглядывает на террасу. Как и ожидалось, хёны сидят здесь, беседуя о своём за трапезой. Первым на него обращает внимание Чимин. — Здравствуй, Чонгук-а. Иди сюда, попробуй, — говорит он, маня его к себе движением ладони. Чон со скромной улыбкой подходит к ним и присаживается на подушку на полу, — все равны за столом. — Ты так рано освободился сегодня. Я думал, ты вернёшься позже, — говорит Хо. — Я решил перенести свои планы на завтра. Сегодня я не в настроении, — отвечает Гук и берёт в руки палочки, которые ему любезно протягивает старший. — Что-то случилось? — забеспокоился Хосок. — Случилось, но не у меня. Просто... Я воспринял это слишком близко к сердцу. Чимин вздыхает и подкладывает Чонгуку кусок мяса посочнее. Хосок молча качает головой и разглядывает его крылья. Его уже не нужно просить, чтобы он помог вырастить новые пёрышки, он аккуратно касается проплешин, и под его пальцами появляется мягкий пух. — Ты снова пытался вмешаться в дела смертных? Чонгук оскорблённо фыркает. Помогать людям – работа богов, но даже при всей своей могущественности они не могут помогать каждому человеку в отдельности вне рамок области своей деятельности. Бог плодородия не может помогать творцам, как это делает их покровитель, а бог медицины занимается далеко не решением сердечных дел. Зато Чонгук, душа нараспашку, постоянно норовит втиснуться в отношения между людьми и решить их проблемы, не осознавая, что это принесёт ему только лишний стресс. И не факт, что он сумеет решить проблему и не усугубит ситуацию. Порой игра не стоит свеч, и даже высшие силы бессильны, когда люди совершают глупости. Чону постоянно необходимо напоминать о том, что он не родитель для каждого смертного, и в его обязанности входит только регулирование института брака. — Нет. Тэхён рассказал мне о новом деле, я должен был дать показания. — О-о, что за дело? Я ещё не слышал. Расскажи, расскажи! — Убийство Ли Хэён, дочери чиновника. Чимин и Хосок замирают, как каменные статуи, и красноречиво молчат. Они переглядываются друг с другом, и Чонгук ощущает, как атмосфера скручивается в крепкий жгут. — Та Ли Хэён? — Похоже, она самая... — О чём вы? — непонимающе шепчет Гук. — Она была талантливой писательницей. Она трудилась над поэмой в последние несколько месяцев и много раз приходила в храм Намджуна, — начинает Чон. — Он помогал ей, когда был свободен, иногда намеренно откладывал дела, чтобы провести время рядом с ней, — продолжает Пак, — он был в восторге от её черновиков, которые ему удавалось увидеть. Джун будет в шоке, когда узнает, что она не успела их дописать. Чонгук резко вздыхает и роняет мясо на тарелку. — Это правда? — Считаешь нас лжецами, а? — Хмурится Пак и съедает его кусок курицы. — Нам всем стоит бояться, Чонгук. Когда он узнает, что это не естественная смерть или несчастный случай... — ...Это будет ужасно. Он готов был сделать её новой богиней вдохновения, чтобы в будущем передать свой пост. — Ты знаешь, когда она умерла? — Не позднее пяти часов утра, — мямлит Чонгук, — сегодня. — Скоро полдень, — ахает Хосок, — Юнги, должно быть, уже принял её душу. Чонгук в общих чертах представляет, что происходит с душами после смерти. Боги и посланники смерти ловят их и проносят через границу миров, а затем решают, куда их направить дальше. Всего есть два варианта: первый – отправить на перерождение, второй – оставить её в загробном мире в качестве прислуги, которая может развиться до божественного уровня за счёт энергии покровителей. В обоих случаях души первое время остаются в загробном мире в Долине душ. Чон видел издалека, как беснуются и кричат призраки, не могущие осознать свою смерть. Чонгук однажды был среди них. Каждый из семёрки когда-то был отчаянным огоньком, оставленным в пограничье, бессильным и напуганным. Если Юнги забрал Хэён, то она прямо сейчас должна быть в этом оглушительном хаосе недалеко от столицы. Намджун не простит им, если он узнает о её смерти слишком поздно. Трое богов понимают друг друга без слов.

***

Хосок, Чимин и Чонгук виновато опускают взгляды, не смеют поднять голов. Они быстро летели и долго спорили о том, кто из них должен сообщить печальную новость Киму. В конце концов рассказали все вместе. Бояться действительно стоило. Намджун взмахнул своими серыми крыльями так резко, что в комнате поднялся ветер и сдул с его стола бумаги с чернильныии кляксами. Намджун ругался так искусно, что боги не понимали половину его изречений, только чувствовали невыносимую боль в его голосе, он царапал собственные ладони ногтями, сжимая кулаки. У Чонгука разрывалось сердце, когда он видел, как великий Творец ползает по полу на коленях и ищет черновики, оставшиеся от Ли Хэён. Чонгук видел грустных людей, опечаленных потерями, задушенных скукой и тоской. Впервые он видел, чтобы горе убивало бессмертного. — Намджун... — сочувственно шепчет Чимин, наклоняясь к Творцу. — Я не могу поверить в то, что её нет, — произносит Ким, разрывая на куски бумагу, на которой он не находил её почерка, — Как он мог так поступить? Она не успела показать никому ни строчки, такой талант пропал... Она могла положить начало новой эре... Хосок кусает губу, наблюдая за тем, как Чимин помогает Джуну подняться. Он подходит ближе к нему и гладит его по голове, как ребёнка. — Мы можем поискать её в Долине душ. — Ты знаешь, что это бесполезно, — шмыгает Джун, — там находятся сотни призраков. — Мы можем попытаться. Намджун смотрит ему в глаза, пытается не дать искре надежды разжечь в нём пожар, но проигрывает собственным чувствам. — Вы сходите со мной? — Конечно, — отвечает Чимин и гладит старшего по плечу, — мы всегда будем рядом, ты же знаешь. Возьми себя в руки, Джун-а, мы обязательно найдём её. И попрощаемся. Чонгук едва успевает догонять старших, когда они отправляются на окраину столицы, снося потоками ветра от своих крыльев неокрепших духов. Главное лететь быстрее собственных мыслей, может, их выдует из его головы. Было бы замечательно, если бы можно было вывернуть черепную коробку, как мешок, и вытряхнуть лишний мусор. Боги быстро добираются до Долины. Несмолкающие крики становятся слышны задолго до того, как они подходят к границе. Чонгука до дрожи пугает звук отчаяния на пороге вечности. Заслушавшись, он ловит себя на том, что узнаёт собственный голос в переливе призрачных визгов. — Отомри, — шепчет Чимин, толкая его в плечо. Малость отрезвляет. Они смотрят на Джуна. Он несмело приближается к границе, за которой снуют толпы и толпы огоньков. Они ровным счётом ничем не отличаются друг от друга и их невозможно потрогать, из семерых божеств только Первобог может это сделать, оттого предстоящие старания кажутся заведомо обречёнными на провал. Даже если Ким узнает Хэён, он не сможет её схватить, а она сама навряд ли остановится – в безумной лихорадке она не узнает его, ведь он даже не являлся к ней в своей истинной форме, только под чужими обличиями. Намджун оборачивается, чтобы убедиться в том, что его друзья находятся рядом и готовы пойти за ним. Боги замечают, как приподнимаются его брови в удивлении, и они тоже поворачивают головы, чтобы встретить Юнги. — Что-то потеряли? — спрашивает он, сложив руки за спиной. Намджун отбегает от границы и приближается к Мину: — Хён, пожалуйста, помоги мне найти Хэён. — Ту, что умерла утром? — непонятливо спрашивает Юнги, будто говорит о потерянной вещи, а не о покойнице. Джун хватает его за плечи и смотрит в безразлично чёрные глаза, ища в них хоть каплю понимания. Богу смерти не пристало проявлять сочувствие — профессиональные издержки. — Да. Её. Чонгук не смеет взглянуть на Мина. Юнги не чувствует ничего, когда видит страдание на чужих лицах. Чон может это понять. Если бог смерти будет проникаться сочувствием к каждой твари под небом, он иссякнет и превратится в бесполезную тень, которая ревёт за всю Долину. Существу, ежечасно переступающему через трупы, нельзя привязываться к кому-либо, нельзя переживать о других – это разобьёт его вдребезги. Он потеряет всех вокруг и потеряется сам. Юнги нельзя любить. И любить Юнги нельзя. Это разрушит их обоих. Мин убирает от себя руки Намджуна и кивает головой: — Она ещё здесь. Пойдём. — Я могу помочь? — неожиданно даже для самого себя спрашивает Чонгук. — Нет, — твёрдо отвечает Юнги, — ты ничем не поможешь. Это не твоя территория. Хосок приобнимает Чонгука за плечо и отводит его в сторону. Они устраиваются под раскидистым деревом, наблюдают за тем, как Мин ведёт Намджуна в эпицентр скорби. Светящийся туман поглощает их. Чонгук смотрит на хёнов, взволнованно кусая нижнюю губу. — Как думаете, они её найдут? — спрашивает он. — Не знаю, Чонгук, — отвечает Чимин, — но я бы хотел, чтобы они успели попрощаться. Намджун хотел бы узнать, чем закончилась её поэма. Чонгук понимающе кивает. Хосок устраивает голову на его плече. Чон всё ещё чувствует себя кричащим призраком. Голос в его голове никогда не смолкает, он всегда напоминает о себе. Может быть, в его голове есть своя Долина с мёртвыми мыслями, которые кружат и кружат внутри. — Подумать только, как циклична история... — шепчет Пак. Хосок пихает его ногой, заставляя замолкнуть. Чонгук непонятливо хлопает ресницами, глядя на хёна, но ничего не спрашивает. В горле противный ком, говорить не хочется. В один момент, уже собираясь задремать, Чонгук замечает Юнги, выходящего из светящегося тумана. Мин яростно трёт глаза, словно в них что-то попало. Гук на мгновение позволяет себе придумать, что он вытирает слёзы. Мин приближается к троим под деревом. Он присаживается на траву рядом с Чонгуком и вздыхает. Гук пытается заставить сердце поверить, что Юнги не имеет никакого умысла за своими действиями, но ничего не получается. — Мы нашли её, — коротко оповещает он. Чонгук знает – Первобог делится новостями, не ожидая реакции в ответ, всего лишь констатирует факты. — И как? — спрашивают Чимин с Хосоком. — Стоит, разговаривает, — пожимает плечами Юнги, — Он скоро выйдет. Просто подождите его. Все трое не сводят взглядов с Мина. Посмотреть действительно есть на что. Нос Юнги покраснел, будто он его тоже тёр. Странное дело, ведь бог смерти не плачет. Верно ведь? Первобог не может плакать, ему это не свойственно, но кто знает. Чонгук единственный, кто видит чёрную нить, остальным, может, и невдомёк, что он пережил однажды. — Ты уверен в том, что он выйдет сам? — спрашивает Пак. — Конечно. — Думаю, тебе не стоило оставлять его одного, это слишком опрометчивое решение... — Как у вас язык поворачивается говорить такое о Боге? Он сам попросил меня уйти, не недооценивайте его, — хмыкает Юнги, — им нужен приватный разговор. Закончит и выйдет, — он выглядит уверенным в своих словах. Чимин закатывает глаза. Мина не переспорит ни бог, ни дьявол. Чон устремляет свой взгляд на толпы призраков. Тревожное чувство не покидает его. Он дёргает травинки рядом с собой и первым замечает, что крики Долины становятся громче. Они пробирают до костей, уши начинают болеть от свистящих и хриплых визгов, кажется даже, будто от них поднимается ветер. Чон бросает на Мина ещё один взгляд и поднимается на ноги. — Там что-то происходит, — говорит он, — ему понадобится помощь. — Ты так считаешь? — спрашивает Юнги. — Чонгук, не ходи туда один, — Хосок и Чимин подскакивают с земли, но Мин лёгким жестом останавливает их. — Я провожу его. — Ты сам только что не хотел возвращаться туда, — хмурится Пак, но Мин игнорирует его слова и уходит вперёд. — Юнги никогда не отказывает нашему младшему, — хмыкает Чон. Он тянет за руку Чимина, собирающегося побежать за ними, — оставь. Чонгук догоняет Юнги. Старший бросает на него мимолетный взгляд, чтобы убедиться, что он рядом, и берёт его за руку. Гук от неожиданности чуть не выдёргивает свою ладонь. — Не дёргайся, это чтобы ты не потерялся, — оправдывается он. Чонгук это понимает. Нет других причин, по которым Юнги нужно было бы прикоснуться к нему. Но ничто не мешает Чонгуку додумать для себя, что нужно ему самому. Он мечтал дотронуться до Юнги. Его руки, вопреки догадкам, тёплые. Чон переплетает с ним пальцы и не чувствует сопротивления. Он незаметно улыбается, и, успокоившись, не замечает, как они пересекают границу. Юнги ведёт его за собой сквозь сплошную стену душ – Шелкопряд не мог представить, что их настолько много. Мин притягивает младшего поближе к себе и приобнимает его крылом, закрывая от дикующих призраков. Они боятся других богов, поэтому Первобог помогает и им, и Чонгуку, скрывая их друг от друга. Юнги разгоняет духов перед собой, но их всё равно слишком много. Чонгук прижимается к плечу Юнги и ощущает себя максимально защищённым. Его сердце стучит так быстро, что гул в ушах становится громче чужих криков. Он привык с ним жить. Под ногами снуют мелкие духи, щекочут кожу, Чон чуть не спотыкается. — Не боишься? — Спрашивает Мин. — С тобой не страшно. Под крыльями Юнги тепло. Чону стыдно, что он пользуется ситуацией, чтобы насладиться близостью с Мином, но он ничего не может поделать с собой. У него может больше не быть шанса. В один момент Юнги резко подаётся в сторону, прижимая к себе Чона за талию. Шелкопряд выглядывает из-за его крыла и видит, что Мин хватает за одежду Намджуна. В следующий миг он притягивает его к себе и запускает под другое крыло. Чонгук замечает, что Джун прижимает к груди извивающееся эфемерное существо, похожее на плачущее дымное облако. Ким встречается взглядом с Чонгуком и печально улыбается. — Нашёл её. Всё хорошо, Хэён... — Идём, — холодно прерывает Юнги и ведёт их обоих наружу. Чонгук пытается растянуть этот момент, спотыкается, вынуждая Юнги придерживать себя крепче, но Мин знает короткие тропы в Долине, поэтому они выходят быстро. Призраки выталкивают чужемёртвых. Мин отпускает обоих богов из-под своих крыльев, и Чонгук сдерживает разочарованный вздох. Навстречу им выходят Чимин с Хосоком, последний сразу начинает осматривать младших на предмет повреждений, нежно прикасается к коже и крыльям. — Всё в порядке? — спрашивает Пак, а затем испуганно вскрикивает, почувствовав холодное прикосновение призрака Хэён. — Это... Она? Намджун кивает, продолжая держать душу. Он мягко гладит её, шмыгая носом, пропускает сквозь пальцы, а она всё хнычет и бормочет, шипит, скулит и журчит, но Ким внимательно слушает и даже понимает её речь. Юнги выжидающе смотрит на них, сложив руки на груди. Жалкое облачко не имеет ни лица, ни конечностей, в нём не узнать знаменитую дочь чиновника. — Юнги... — Не смей думать об этом. — Что?.. — спрашивает Намджун, удивлённо взглянув на Мина. — Я не сделаю того, что ты попросишь. Не смей думать о мести. Намджун поджимает губы. Хэён подвывает, расплываясь в его объятиях. Творец озлобленно хмурится и смотрит Мину в глаза. — Я знаю, что не могу просить его смерти, но... — Никаких "но". Учись на чужих ошибках. — Чужих ошибках? — переспрашивает Чонгук, взглянув на хёна. Юнги лишь взмахивает на него ладонью и отворачивается, пробормотав расплывчатое "неважно". Шелкопряд смекает, что старшие ещё многое должны ему рассказать. — Чонгук, ты разговаривал с Тэхёном, — говорит Хосок, — что он говорил насчёт приговора? Все взгляды устремляются на младшего. Он чешет затылок, вспоминая слова Кима. — Ещё неизвестно, точно ли это сделал он, так что... — В её покоях был только один человек, и он перерезал ей горло. Она сказала мне, — перебивает Джун. — Юнги? — Чимин обращает внимание на Первобога. Его слово решающее, он единственный из них был на месте преступления. Мин кивает. — Когда я пришёл забрать её, он рыдал над её трупом. — Ты скажешь это Тэхёну? — спрашивает Намджун с надеждой в голосе. — Мы не убьём его, но поспособствуем этому. — Хочешь, чтобы этот ублюдок переродился как можно скорее? Не удобнее ли выбить ему более мягкое наказание в виде ссылки, чтобы он пострадал ещё несколько лет на Земле? — предлагает Мин. Дух Хэён жалобно взвывает, обнимая плечи Намджуна. Творец кусает губы. Хосок замечает на них маленькие ранки и тянется, чтобы прикоснуться к ним пальцами. Чимин опускает голову в тяжёлых раздумьях. Дела о преступлениях смертных не касаются его, но это убийство связано с его лучшим другом, который страдает из-за потери своей последовательницы. Её вера дарила ему силу, а он наставлял её на верный путь, эта связь была важна для них обоих, и вдруг какой-то грязный мерзавец вмешивается в их жизни и рушит все планы. Конечно, то, что Джун уже сейчас может взять её под свое крыло, не совсем плохо, но у него разрывается сердце, когда он представляет её собственную боль. Страдания Хэён не могут быть его счастьем. — Хэён говорит, что быть призраком больнее, чем страдать в человеческом теле. Прошу, расскажи всё Тэхёну. — Меня обсуждаете? — низкий голос раздаётся рядом, и все присутствующие обращают внимание на Судью. Тэхён приближается к Намджуну и аккуратно касается пальцами Хэён, — Тысячу раз прости. Мои служки передали, что вы собираетесь найти Хэён, поэтому я решил воспользоваться шансом узнать историю с другой стороны. Я услышал всё, что нужно, чтобы отрубить ему голову. На лице Намджуна расцветает улыбка, когда он слышит эти слова. Он обнимает Тэхёна одной рукой, Ким в ответ лишь слегка кивает в знак поддержки и поглаживает его ладонью по спине. — Спасибо тебе.

***

Городская площадь переполнена людьми. Семерым богам непросто пробраться сквозь толпу, но они находят себе места в первых рядах. На возвышении перед огромной толпой стоит палач с закрытым тканью лицом и демонстративно точит топор, а в стороне от него несколько стражей держат бледного мужчину с потухшим взглядом. Намджун смотрит на него с неистовой ненавистью, и убийца замечает это. Творец сильнее многих собравшихся жаждет его смерти. Недалеко от богов рыдает безутешный отец Хэён. Сокджин, ближайший к нему, подходит ближе и крепко обнимает его, шепча слова поддержки и выражая свои соболезнования. На сцену выходит "рассказчик пьесы" – господин Божественный Судья. Он прочищает горло и расправляет крылья, чтобы его было видно издалека. Он единственный бог нынешнего пантеона, который позволяет себе появляться в мире смертных в своей истинной форме и пользоваться своими силами открыто. — Рад видеть вас на церемонии вершения правосудия, — произносит Тэхён, оглядывая внимательным взглядом народ вокруг, — прошу зачитать указ о наказании господина Квон Донхи. Один из стражей разворачивает список и начинает гулким голосом оглашать пункты приговора. Представленный Квон Донхи опускает голову, смиренно принимая свою судьбу. Чонгук смотрит на него, на его чёрную нить, и в толк взять не может, как он мог так ошибиться. Это дело могло принять другой оборот, не свяжи Чон его с Хэён. Не все его решения оказываются успешными. А всегда ли справедливы приговоры Тэ? — Уложите его, — громогласно произносит Тэхён. По телу Чонгука пробегают мурашки. Он слышит всхлипы Намджуна, которые он не может сдержать, и булькающие звуки маленькой души, которая поместилась в его рукаве. Тэхён отходит в сторону, предоставляя толпе лучший обзор на казнь. Когда преступника подводят к его месту и усаживают на колени, а голову его укладывают на тёмный от пролитой крови пень. Он пахнет гнилой мертвечиной. — У вас есть желание сказать что-то перед казнью? Палач заносит топор над шеей Квона, готовясь нанести ему удар. Лезвие его меча блестит, как новая монета, несмотря на то, что использовался он множество раз. Приговоренный смотрит на искушённых зрителей, шепчущихся и проклинающих его в последние минуты перед уходом из мира, встречается взглядом с Чонгуком. В его глазах больше нет ничего. Ни любви, ни ненависти. — Нет в мире более жестокого бога, чем Шелкопряд. Глаза Чона раскрываются от шока. Кровь отливает от лица, и оно становится белее лебяжьего пера. Шестеро богов смотрят на Шелкопряда, который начинает мелко дрожать и жевать собственные губы, касаются его, чтобы успокоить, но голос подаёт один Юнги: —Закрой уши. Чонгук поднимает дрожащие руки и зажимает уши ладонями. Его сердце стучит громко, но звука разрываемой плоти оно не перестучит, и тогда он неизбежно потеряет сознание от шока. Смерть – не его область, он слишком слаб, чтобы выдержать это. Он замечает, как Чимин, Сокджин и Хосок повторяют за ним. Чонгук поднимает взгляд на Мина и видит, что тот стиснул челюсти и смотрит неотрывно на палача. В животе противно крутит от ужаса. Первобог выглядит гневно, это не похоже на него. Он выглядит даже более сердитым, чем Намджун. Юнги поднимает руку и закрывает Чонгуку обзор на сцену казни своим широким рукавом. — Приведите приговор к исполнению. На несколько секунд вокруг воцаряется мёртвая тишина. Толпа замолкает, дожидаясь самого интересного. Палач заносит топор. Чонгук вздрагивает от неожиданно громкого крика. Разве должна кричать отрубленная голова? Шелкопряду этот голос бьёт по вискам, и он ощущает себя действительно самым жестоким богом. Этот крик будет преследовать его в кошмарах. Никакого сна в ближайшем месяце. Чон косится на Джуна по другую сторону от себя и видит, что Творец стоит с открытым ртом, не веря собственным глазам. Ким смотрит на Чонгука, и младший понимает, что Мин закрыл ему глаза не без причины. Толпа начинает ругаться и шуметь, требует ударить Донхи снова. Неужели ублюдок не мёртв? Палач снова пытается отрубить голову Квону, но и в этот раз его тупой топор лишь продлевает его страдания. Его лезвие порвало кожу и с хрустом сломало позвонки, изо рта мужчины потекла струйка крови, которой Квон давится и плюётся, но он всё ещё в сознании. Он остаётся жив и после третьей, и после четвёртой попытки, и Чонгук не выдерживает, потому что сколько бы он ни закрывал уши, крики толпы всё ещё оглушают его. Юнги замечает его волнение и поворачивается к нему, чтобы обнять и прижать к своей груди, не дав увидеть казнь. Чонгук от шока не сразу осознаёт, что происходит, и слепо жмётся к его телу, дрожа, как лист на ветру. На пятой попытке голова Квон Донхи с глухим стуком падает на каменный пол, и Мин закрывает Чонгука от брызг крови своим рукавом.

***

Хосок гладит руки Чонгука, закрывая его царапины от ногтей. Младший слышит множество голосов вокруг, но в себя прийти не может. Только Тэхён и Юнги стоят в стороне от других богов с пасмурным видом. Они оба никогда не были сильны в поддержке, поэтому решили не усугублять ситуацию своим вмешательством. Они не созданы для эмпатии. Чонгук греется в руках Намджуна и Хосока, пока Чимин перебивает Джина, пытаясь утешить его. Мотылёк прячется в своих крыльях и сипло скулит, роняя горячие слёзы сожаления на чужой ханбок. — Шёлковый, он был не прав, — шепчет Сокджин, вытирая его щёку, — твоей вины здесь нет. Всё мы знаем, что в тебе нет ни капли жестокости. Она бы умерла в любом случае, неважно, с кем бы ты её связал. — Но я связал её с убийцей! — кричит он, поднимая красные глаза, — Как можно начертать человеку на судьбе свадьбу с его собственным убийцей?! Никто из вас бы не совершил такую крупную ошибку! Намджун гладит его по волосам и крыльям, всхлипывающего, загрызаного виной, вымученного и вымоченного слезами. — Его чёрная н-нить... Чёрная нить... Чонгук мельком смотрит на Юнги, чья жизнь чёрной нитью задушена, и замечает, что Мин неотрывно смотрит на него в ответ. Он знает, что он знает. У них на двоих секрет. — Ты – поэма, а он не умеет читать, — отвечает Намджун. Даже Хэён, пригревшаяся за пазухой у бога, ласково журчит и тянется к нему. — Кто приносит людям больше счастья, чем ты? Любовь правит миром, она сильнее самой смерти. Ты бесценный, Чонгук-а. Твои храмы всегда горят благовониями, люди обожают тебя. — Хочешь, я сделаю для тебя сладкие пирожные, Чонгук-и? — спрашивает Чимин, — Одно твое слово, и я приготовлю для тебя самое вкусное блюдо в мире, только не плачь, пожалуйста. Ты достоин всего самого вкусного. Тэхён приближается к ним и вытирает бегущую слезу Шелкопряда: — Ты приговариваешься к пожизненному заключению в объятия. Прошу исполнить приговор. Все боги разом обнимают его, даже Тэхён, Чонгук начинает смеяться и оттого давится слезами. Ким нежно улыбается ему в ответ и убирает дрожащие ладони от него. На самых страшных судах Тэхён не нервничал так, как сейчас, когда несёт ответственность не за жизнь и свободу, а за чужие чувства. Сокджин гордо смотрит на Тэ, который едва ли улыбается по праздникам, а теперь выглядит таким уязвимым перед Шелкопрядом. После все взгляды устремляются на Юнги. Все чувствуют, что не хватает последней детали, и эта деталь – слово Первобога. Он прочищает горло, избегая зрительного контакта с друзьями, и складывает руки на груди. Чонгук опускает взгляд чуть ниже и замечает капли крови, оставшиеся на одежде хёна. Мин подходит ближе, собирая мысли воедино, чтобы переступить через себя и сказать что-нибудь поддерживающее. Как только он открывает рот, Чон громко всхлипывает и вытирает лицо рукавами. — Это же... Это ты сделал? — шепчет он, заставляя Мина замереть в недоумении. Он знает, что он знает. — Сделал что? — сконфуженно спрашивает Хосок, взглянув на бога смерти. — Вы же видели, — сипло отвечает Чон. От интереса он даже забывает, что плакал, — топор... Он несколько раз... Но ведь он точил его т-так долго... На этот раз всё внимание достаётся Мину. Его глаза бегают, он облизывает губы и вздыхает. — Значит, не доточил. — Отвечай по существу, Мин, — строго произносит Джин. Привилегия старшего голоса всегда при нём. — Отсрочил ему смерть на несколько минут, всего-то. Я предлагал ссылку, вам не понравилось. — Вас двоих из одного теста лепили? Почему вы всегда норовите изменить естественный ход вещей? — спрашивает Сокджин. — Он назвал Чонгука самым жестоким. Я доказал, что это не так. Попробуйте сказать, что он не заслужил. Я делал много ошибок, но за это я извиняться не буду. Чонгук кусает губы, глядя на Юнги. Мин смотрит на него в ответ, сминая кончик рукава. Он не обращает внимания на бордовые пятна на одежде и не спешит переодеться. Мин выглядит так, будто собирается носить их с гордостью. Чон в замешательстве отводит взгляд, не представляя, как ему отреагировать на признание. Из-за одной фразы о Шелкопряде Мин превратил его плоть в пюре – звучит как строчка из черновика Намджуна. — Не делай так больше. — Как прикажешь.

***

Очередные сутки без сна проходят непривычно. Чонгук начал привыкать гулять ночью. В столице богу ничего не грозит, но после земной жизни ему всё ещё тяжело почувствовать безопасность вне стен своего дома. Больше всего ему понравилось заходить после полуночи к Намджуну – в его окнах всегда горит свет, потому что он пишет без устали, и помогает Хэён поскорее вернуть свою форму. Они на удивление быстро достигли прогресса, призрак становится все больше и больше похожим на молодую девушку с длинными волосами, но черты её лица остаются неясными. Чонгук любит наблюдать за тем, как она играет с бумагами на столе, капает чернилами на документы, а Ким на себе волосы рвёт, но не ругается. Иногда она что-то бормочет, и Джун прислушивается к ней, а потом записывает её слова в разные блокноты. — Ты разве никуда не собирался сегодня? — спрашивает Джун у младшего, вытирая чернила со стола. Хэён всеми силами мешает ему в этом. — Да, сегодня днём собираюсь посетить свадьбу в земной столице и связать молодожёнов нитью, — отвечает Чонгук и накручивает нить на пальцы, — они молились, чтобы я благословил их брак. — О, давненько я не слышал, чтобы возлюбленных благославлял сам Шелкопряд. Обычно они женятся только после того, как найдут спутника с нитью. Похоже, люди начали отходить от традиций, — усмехается Джун. — Ты прав, — улыбается Чон и размазывает чёрную кляксу по столу. Намджун хлопает тряпкой по его ладони и стирает лужицу. — Вы двое, я заставлю вас прибирать весь мой дом и расставлять мои книги в алфавитном порядке. — Только не алфавитный порядок! — вскрикивает Чонгук и хватает Джуна за руку. В загробном мире ему не нужно было вспоминать алфавит, поэтому он совершенно не помнит порядок букв. Намджун хихикает и ерошит его волосы, на что Чонгук, смеясь, хватает тряпку, чтобы защититься от него. — Хэён, атакуй! Призрак подлетает к Чонгуку и щекочет его между лопаток. Младший ненароком расправляет крылья и опрокидывает стакан с писчими перьями. В один момент Чон слышит вскрик позади себя и понимает, что случайно ударил кого-то крылом по лицу. — Чего вы с ума сходите? — спрашивает Сокджин, выплёвывая белый пух, — Чуть не убил, Чонгук-а. — Извини, хён, — улыбается Гук и снимает с его лба маленькое пёрышко, — мы не заметили, как ты пришёл. — Я искал, с кем поиграть в го, — отвечает Джин и поднимает вверх доску, в которой гремят игральные камешки. — На деньги? — интересуется Намджун, опираясь локтем на стол. — Надеешься отыграть свой мешок монет? Не надейся, — хмыкает Сокджин. Намджун стушёванно отводит взгляд и прочищает горло. — Нет, сегодня нет настроения. Сокджин – мастер всех настольных игр, известных миру. Подданные приходят к нему, чтобы попытать удачу и выиграть возможность загадать желание. Многим смертным его правила кажутся странными: раз он бог удачи, разве не должен он дарить её людям? Но Ким знает, что он делает. Прежде Джин выслушивает просьбу, чтобы решить, стоит ли она исполнения, а затем отдаётся игре. Если он считает просьбу жестокой или глупой, то не даёт противнику выиграть, а если хочет помочь, то поддаётся и принимает поражение. На деньги он играет только с другими богами, чтобы не мешать естественному ходу экономики. Может показаться, что им не нужны деньги, но все необходимые им материалы и ресурсы они закупают на Земле, поэтому каждый бог старается держать при себе капитал. Капитал Намджуна временно находится у Джина. — Что насчёт желания? — спрашивает Чонгук. Старший смотрит на него с удивлением и кладёт доску на свежепротёртый стол. — У тебя есть что-то, о чём ты не можешь попросить меня напрямую? Мы же друзья. — Вообще-то могу, но так ты не отвертишься от меня. Я собираюсь играть по твоим правилам, — хихикает Чон. Намджун отвлекается от них двоих и отходит к книжному шкафу, чтобы найти записку, на которой он начеркал что-то чрезвычайно важное и которую спрятал между страниц старого романа. Хэён следует за ним и выталкивает книги с высоких полок в его руки. Сокджин в это же время раскладывает игральную доску и ставит перед Чонгуком мешочек с белыми круглыми камешками, а себе забирает чёрные. — Так что ты хочешь попросить, шёлковый? — Расскажи мне, где Юнги. Сокджин с удивлением смотрит на младшего, который делает первый ход. Пытаясь обдумать эту просьбу, Джин не замечает, как отвечает другим камешком и принимает игру, а значит отказываться поздно. Есть что-то, о чём Чонгуку не хочет рассказывать никто из шестёрки. Он собирал тайну по обрывкам фраз, недомолвкам, странным переглядкам, но так и не сумел её открыть, а любые его попытки разобраться в ситуации пресекались хёнами на корню. Он знает, что в прошлом кто-то из них совершил ошибку и убил смертного, но не знает подробностей. Кто? Когда? За что? Никто не хочет признаваться. Единственным ключом ко всем ответам может стать Юнги, ведь он ни в чём не отказывает ему, но его невозможно найти в Столице со дня казни. Чонгук освободил несколько часов в сутках, отказавшись от сна, но это не помогло ему поймать момент для встречи с Мином. Скорее всего, он большую часть времени проводит в Долине, но Чонгук не рискнёт пойти туда в одиночку и с ним для подстраховки никто не пойдёт. Вместо этого он решил пойти более долгим путем. Юнги знает всё, а Джин – ещё больше, поэтому, если они заключат игровой договор, ему придётся рассказать, где находится Мин и как его найти. Чонгук неимоверно соскучился. — Ты же знаешь, что исход игры зависит только от меня? — младший кивает, — И все равно будешь играть? — ещё кивок, — Отчаянный. Игра тянется долго. Намджун ходит вокруг них, листая журналы и книги, умудряется найти несколько заначек, чему радуется, но искомое так и не оказывается в его руках. Чонгук внимательно следит за каждым ходом старшего, просчитывает разные комбинации и ближе к концу партии даже надеется на победу. В его мешочке становится всё меньше и меньше камешков, а на доске появляется всё больше чёрных и белых островков. Он переглядывается с Сокджином, кусает губы, тянется к перьям, но под чужим пристальным взглядом не решается вырвать ни одного. Вместо этого аккуратно приглаживает. Представляет руки Юнги на месте своих рук. Стоп-стоп-стоп, нельзя отвлекаться в такой ответственный момент. Джин смотрит на младшего так, будто видит его мысли, сквозящие слепым обожанием. Чонгук за Мином пошёл бы в кипящее море, во льды и пески, ведь с ним никогда не страшно. Он бы ел с его рук, как лесной оленёнок, потому что доверяет. Он хотел бы окутать его красной нитью с ног до головы, чтобы обмануть судьбу. А Мин бы за ним пошёл? Пальцы дрожат, когда Шелкопряд кладёт на доску очередной камешек. Довольно. Юнги не положено проявлять излишние чувства. В конце концов, он не бог милосердия и нежности. Его работа – кладбища и ритуальные костры, виселицы, мечи и топоры, глубокий брод, чумной госпиталь. Он провожает мёртвых. Он ничего не чувствует, когда наблюдает за войной и эпидемией, когда забирает на тот свет детей, когда под его ногами текут кровавые реки, он работает без праздников, ведь смерть не берёт выходные. Любить его безнадёжно, Мин не умеет принимать и отдавать счастье, для него этого просто не существует. Юнги делает только допустимый минимум вещей, которые нужны ему, чтобы вписываться в пантеон. Чтобы не выглядеть в их глазах монстром. Он помогает другим богам и общается с ними лишь потому, что это нужно им, но он бы замечательно жил без этого. Жил без них. Без Чонгука. Особенно без него. — Ты сделаешь ход или нет? Чонгук отмирает и смотрит на камешек в своей руке. Он совсем выпал из мира во время своих раздумий. Шелкопряд присматривает пустую клетку и собирается положить на неё камешек, но внезапно перед самым финалом партии сильный поток энергии сносит все камешки с доски. Чон вскрикивает от испуга и смотрит на Хэён, которая бросается наутёк от Намджуна, а он бежит за ней и поскальзывается на разбросанных игральных камнях. — Чёрт! — успевает вскрикнуть он, прежде чем его удержит от падения Сокджин, — Ты не можешь закончить поэму так! Ты не можешь убить моего любимого героя! А Хэён смеётся и метает гремящие камешки по полу. Чонгук в шоке распахивает ресницы, когда она взлетает к настенным часам, и замечает, что уже наступил час, к которому он должен был появиться на торжестве. Сокджин опускается на колени, чтобы собрать камни, и Чон виновато кланяется ему. — Прости меня, хён, мне пора лететь, я должен... — Всё нормально, я справлюсь. Удачи тебе. Чонгук выбегает из дома Намджуна, оставляя позади себя хаос, и осознаёт, что партия не была завершена. Он не проиграл и не победил. Проклятие.

***

Праздничный зал сияет лентами. Чонгук проходит в просторное помещение собственного храма, где собрались семьи жениха и невесты, и замечает перед алтарём самих виновников торжества. Он сильно припозднился. В воздухе витает терпкий запах благовоний, он вьётся тонкими струйками дыма и переливается в солнечных лучах, пробиваюших витраж. Госпожа Кан Юна держит за руки своего благоверного, произнося ему свою клятву. Проходя мимо рядов стульев, Чон слышит, как кто-то всхлипывает от счастья. Он сам не может сдержать улыбку – перед ним рождается новая семья. Его не видят смертные, он выбрал не показываться публике, но его присутствие всё равно замечают: огни свечей дёргаются и разгораются ярче с его появлением, а гости слышат его шаги. Жених Юны, Ким Сынги, поворачивает голову на звук, и его сердце пропускает удар. Сам бог явился благословить их союз, подобного не происходило уже очень давно. Чонгук достаёт из рукава красную нить и выдыхает, чтобы успокоиться. Ему всего лишь нужно их связать. Шелкопряд со всей осторожностью обматывает нитью палец мужчины, и Сынги видит, как на его коже загорается красное колечко. Он поднимает голову, чтобы взглянуть в глаза своей супруге, шёпотом говорит ей, что уже видит свою нить, и девушка сжимает его ладони от радости. Теперь он повяжет и её. Чонгук касается руки Юны, но внезапно тревожное чувство окутывает его с головы до ног. Не совершает ли он ошибку? Чон долго смотрит в лицо Сынги и пытается не представлять его с клинком в руке. У них нет пути назад. Они обменялись свадебными клятвами, теперь ничего не вернуть, они не смогут разойтись и бесследно забыть этот день – он будет жить в памяти всех, кто собрался сегодня в храме. Чонгук поглаживает её ладонь, собираясь завязать узел, но не может. Его пальцы начинают дрожать. Он отходит на шаг назад, глядя на них обоих, таких счастливых, ожидающих увидеть одну нить на двоих и скрепить свой брак долгим поцелуем. Вот-вот их судьба изменится. Насколько радикально? Они так счастливы, когда смотрят друг другу в глаза. Они сами нашли друг друга среди тысяч других, открыли свои сердца, создали вместе множество чудесных воспоминаний, которые будут сказками передавать своим детям. Им не нужно ничего более для счастья, чем возможность законно жить вместе и вести быт. Засыпать и просыпаться вместе, чтобы рассказать о своих снах, обсудить за завтраком последние новости и отдать своей половинке самый вкусный кусок с тарелки. Нет ничего более чистого, чем любовь между ними. Может ли Сынги убить Юну? Может ли Юна убить Сынги? Неприятные мысли пульсируют в голове. Чон пятится назад, держась за нить, и кусает губы до боли. Нет, он не ошибется дважды. Ему было достаточно одного раза. Чонгук резко дёргает за нить, и она срывается с пальца Сынги. Мужчина смотрит на свою руку и поражённо ахает, ощущая слабую боль. Испуганная невеста обеспокоенно начинает спрашивать у него, что произошло, но он не находит в себе сил ответить. Чон бы на его месте тоже проглотил язык от шока – нить судьбы завязалась на нём и тут же исчезла, не найдя места для второго конца. В зале поднимается шум из десятков голосов. Чонгук пятится назад, продолжая смотреть на пару влюблённых. Они не будут предназначены друг другу. Чонгук ни за что не подтвердит их брак, он не возьмёт на себя эту ответственность. Огни свеч начинают дрожать. Сынги сжимает ладонь в кулак, тяжело дыша, а затем внезапно задувает несколько ритуальных свечей, зажжённых в честь Шелкопряда. Запах расстаявшего воска не отрезвляет. — Бог любви не захотел благославлять нас. Ничего страшного. Мне не нужен бог, который будет определять мою судьбу, я построю её сам вместе с тобой. Девушка шокированно раскрывает глаза, её длинные реснички дрожат, пока она выслушивает его. Переполох в храме становится всё громче и громче, а красная нить обжигает пальцы Чонгука, впиваясь в кожу. Он поступил правильно. Он не подарит им эту судьбу, будет лучше доверить её самим людям. Невеста тушит свечки, которые недавно зажигала сама, и все другие свечи начинают тухнуть. Чонгук физически чувствует, как в людях угасает вера. Глаза начинает больно щипать. Он лишился десятков последователей за пару минут. Парень оглядывается вокруг и замечает, что люди подходят к божественному алтарю и забирают свои подношения. Он им больше не нужен, и это правильно. Чонгук вылетает из храма, как из эпицентра пожара. Он не обращает внимания ни на кого вокруг себя, не ищет одиночек, которые ждут своей связи с родственной душой. Им нужен кто-то, кто не Чонгук, тот, кто не ошибается, а Чонгуку нужно всадить себе в грудь раскалённый кол, чтобы прийти в себя, и пролить гнилую кровь. Разочарование. Он – безответственное мерзкое разочарование.

***

Чимин помешивает лапшу в чане, задумчиво хмуря брови. Хосок рядом с ним подрезает рассаду на полке. В своём доме у него едва ли есть место для новых посадок лечебных трав, поэтому он медленно, но верно оккупирует соседние храмы. Чимин и не против предоставить Чону больше места для хорошего дела. Он ведь бог плодородия, как-никак. — Почему такой хмурый? — спрашивает Чон, подходя ближе. Он стаскивает с разделочной доски зелёный лук и зажимает губами, начиная покусывать его. — Чонгука в последнее время не видел, — отвечает младший, — это меня беспокоит. Хосок обнимает Чимина за плечо, убирает с его лба волосы, чтобы они не мешали ему. — Ты не приходил к нему? — Приходил, но никто не открывал дверь, поэтому я решил, что его нет дома. Может быть, он проводит время на Земле, но его нет так долго, это не похоже на нашего Чонгука. Юнги его покусал, что ли? Из всех нас только он регулярно не ночует в столице. — Он вполне может быть с Юнги. Он как раз искал его. — Искал? Зачем? — Пак оборачивается, чтобы взглянуть в лицо Хосоку, и сдувает с лица прядь волос. — Понятия не имею. Сокджин сказал, что Чонгук очень хотел найти его. Глаза Чимина расширяются после его слов. Он разворачивается обратно, чтобы убрать лапшу с огня, плескает ковшик воды в печку и откашливается из-за повалившего шипящего пара. — Почему ты молчал так долго? Разве есть много причин, по которым он может искать встречи с ним?! Ты уже забыл, что у нас пытался узнать Чонгук в последнее время? Юнги – единственный, кто ответит ему. Настала очередь Хосока шокированно вздохнуть. Он роняет стрелку лука и стремительно бледнеет. Чёрт возьми, он действительно идиот. — О, небеса... — Немедленно прикажи слугам разыскать Мина. Если ещё не слишком поздно. Чимин хватает Хосока за руку и выводит его за собой, по пути призывая всех призраков, подвластных ему. Из этих слуг в будущем он выберет себе преемника, а пока они будут помогать ему, пока не превратятся в дымные лужи. Из-под каждой косой доски, из кустов и с крыши вылетают духи, мирно дремавшие до следующего приказа, и направляются в разные стороны, чтобы собрать информацию у чужих слуг и их хозяев, а также прочесать Долину призраков. Хосок прикрикивает своим подчинённым, чтобы они помогли слугам Пака. Сами они раскрывают крылья, чтобы взлететь, но внезапно перед ними из ниоткуда появляется Мин Юнги собственной персоной. Он выглядит темнее тучи и от него пахнет благовониями, словно он выкуривал их по несколько палочек за раз. Он хватает парней за плечи, и Хосок с Чимином замирают от шока, когда видят, как нервно бегают его глаза. — Где Чонгук? — одновременно произносят все трое, и каждый остаётся в замешательстве. — Солги, что не знаешь, — фыркает Чон. — Не играй со мной! — прикрикивает Юнги своим хриплым голосом. Его работа тихая, повышать тон не привык. — Когда вы последний раз заходили в его храм? — Мы не заходим в чужие храмы, — отвечает Пак. Неужели Мин на это тратит своё время на Земле? Как велика его скорбь. — В столичном почти не горят благовония в его честь и стол для подношений пуст. Боги не успевают удивиться тому, что Юнги ходит в храм Шелкопряда, как их накрывает морозящий кожу ужас. Это может значить только одно — люди массово перестают верить в него. Не может быть, чтобы столь значимая небесная фигура потеряла большую часть последователей в кратчайшие сроки. Чонгук переживал не зря. Но плох не столько факт падения его популярности, сколько то, как это отражается на Боге. Если он плохо исполняет свою работу и теряет веру, его жизненная энергия стремительно иссякает и он превращается обратно в блуждающую бессильную душу. Чимин с Хосоком переглядываются, а затем Юнги толкает их к его дому. — Я здесь все сожгу, если он пропадёт. Снова.

***

По полу стелется горячий туман. Он протекает в щели, впитывается в постель, от него запотевают окна. Чонгук пытается распутать нить, но не удаётся, его пальцы дрожат и не слушаются. По всей комнате разбросаны перья, медленно тающие, как снежинки, и Чонгук ощущает лишь облегчение, потому что становится не так жарко. Он готов содрать с себя кожу, чтобы стало холоднее, чтобы его гнилая божественная плоть освежилась и перестала зудить. Он не выполнял свою работу почти месяц. На Земле проходили помолвки, на которых его ждали в качестве гостя, ему ежечасно молились девушки и юноши, но он не отвечал на их прошения. Народ запомнил последние слова Донхи и клятву Сынги. Они поверили в них, а не в предназначенную любовь. Они мечтают снести его храмы и поставить новые, в честь других богов. Шелкопряд медленно превращается в бесцветный дым, который перед окончательным разложением перельется радугой в лучах солнца. Чон не слышит грохота, с которым с петель слетает дверь. У него нет даже сил метаться по огромному ложе от выжигающей температуры. Намджун бы поэтично сказал, что его любимый младший брат становится костром, чтобы обогреть всех и каждого. Больше он ничего не может. У Чонгука кружится голова, когда он ощущает, как его тело отдирают от одеяла. — Чонгук, посмотри на меня, — слышится обеспокоенный голос. Чонгук с нежеланием открывает слепеющие глаза, но даже с полной потерей зрения он бы узнал, кто пришёл попрощаться с ним. — Юнги-хён, — улыбается он. Сокджин всё-таки принял поражение, — Юнги-я, это ты. — Это я, Шёлковый, — шепчет Первобог, прижимая к себе его кипящую душу. Чонгук из последних сил обнимает его за шею, оставляя ожоги. Мин даже не морщится, — мне сказали, ты меня искал. Прости, что меня не было рядом, Чонгук-а... — Мм-мм... — кивает Шелкопряд, — я хотел спросить... — Спрашивай скорее. — Как я умер, Юнги?.. Чонгук не планировал спрашивать об этом. У него вовсе не то крутилось на уме, но сейчас, в момент своего увядания, он теряет интерес к любой тайне. Он хочет лишь узнать, каким образом он исчезнет. Мин кусает губы до крови, ощущая, как его ладони почти проваливаются между лопаток Чона. — Это долгая история, но ты не перебей меня своей смертью, доживи до её конца, — Чонгук слабо кивает, закрывая глаза, словно бог смерти укладывает его спать со сказкой на ночь. — Ты знаешь предыдущего Шелкопряда. Ты был его слугой и он выбрал тебя, чтобы передать свою работу. Юнги поглаживает горячие волосы Чонгука. Он действительно шёлковый. — ...Но прошлое у него тёмное. Мы все хотели, чтобы он ушёл. Не хочу даже вспоминать его настоящее имя. Это был завистливый бог, жадный до власти, и больше всего он конфликтовал со мной, потому что меня считали главой пантеона. Мы крупно поспорили на одном из застолий. Мне показалось, что я перегнул палку, поэтому отправился искать его после ужина, чтобы извиниться. Он протянул мне ладонь, чтобы заключить мир, и когда я протянул свою руку в ответ, он накинул на мой палец красную петлю и затянул её так, что больше было не развязать. Чонгук распахивает ресницы. Он нащупывает ладонь Юнги, на которой всё ещё завязано чёрное колечко, и осознаёт, что за долгую историю решил поведать бог. Как не стыдно ему, обнимая, рассказывать о своей любви не к нему? Это очень, очень, очень злая шутка. — Он связал меня с тобой. На этот раз Юнги шипит от боли, потому что Чонгук едва ли не бурлит от шока. Он смотрит на Мина во все глаза, блеклые-блеклые, в которых ещё теплится уголок былой надежды. Он разгорается вновь, затапливая жаром радужку. — Зачем?.. — Чтобы я увидел, как ты умираешь, и принёс твою душу в Долину собственными руками. Мин помнит, как сейчас, когда он спускался на Землю каждый день, чтобы увидеть улыбку Чонгука. Он слабо улыбается, но его слезы проходят сквозь Шелкопряда. Пантеон терял его и искал сутками напролёт, но никто подумать не мог, что смерть следует по пятам за смертным юношей, оберегая его от бед. Порой он уведет диких зверей с тропы, по которой Чон отправляется за лесными ягодами, порой закроет окно в его комнате, которое хлопает рамой от сквозняка. Юнги пытался разорвать проклятую нить всеми силами, но в конечном итоге глотал свою судьбу и приходил в гости, чтобы послушать, как он поёт народную песню. Он не хотел любить его. Это было ему отомщением и наказанием, а не предназначением. Первобог, наследник небесного престола, каждый день боролся с самим собой, чтобы выбросить из головы парня, который навеки останется один из-за дрянного Шелкопряда, и проигрывал каждую ночь. Юнги не имеет права привязываться к смертным, кем бы они ни были, и Шелкопряд не мог не использовать возможность надавить на его самое слабое место. Но то была присказка, а настоящая сказка началась с лучины. С лучины, которую Шелкопряд уронил на деревянный пол. Чонгук стошно кричал, пытаясь выбраться из-под горящих досок своего дома, но его с хрустом придавило перекладиной. Он рассыпался на искры, ощущая, как плавится кожа. Как он растекается дымом и сожалеет лишь о том, что не успел встретить свою родственную душу. Юнги проснулся с чёрной нитью на пальце и больше никогда не смыкал глаз. Чонгук не находит, что ответить, только продолжает ронять перья. Хосок держит Чимина за руки, наблюдая за ними со стороны, и давится слезами. Его сила бесполезна против веры. Он не сможет исцелить Чонгука. — Мне жаль, мне так жаль, что я не смог спасти тебя, — шепчет Юнги, — я не был рядом, когда больше всего был нужен... — Я не сержусь, — мягко отвечает Чон, а сам капает кипятком на его руки. — Я спрятал твою душу под своей одеждой и сжёг несколько храмов Шелкопряда вместе с монахами, столько, сколько успел, пока другие не остановили меня. Я так и не смог рассказать никому, что произошло в ту ночь. Я пал ниже, чем Шелкопряд. Мин косо смотрит на Чимина, Хосока и остальных, кого успели созвать духи. По их ногам течёт жизненная энергия Чонгука, и они не смеют проронить ни слова. Если бы Чонгук мог, он бы увидел, как по щекам Тэхёна катятся слёзы сожаления. Юнги помнит рассвет, на котором Судья приговорил его к отстранению от пантеона, а Шелкопряд больше прочих вился перед ним, притворяясь, что ему жаль Юнги, но когда никто не смотрел, он улыбался. Вытирал дымную каплю и улыбался, зная, что людская любовь будет с ним и он не умрёт, как бы много святилищ ни потерял. Таков был единый для смертных и бессмертных закон: всякая душа равна в суде, в болезни, в удаче, в любви, в искусстве и в гробу. Каждый заслуживает справедливости, но Юнги не заслужил. Каждый достоин любви, но Юнги – нет. Каждый равен за столом, но Мина из-за него вышвырнули и не позволили быть рядом с собой даже на полу. Он совершил самое крупное преступление из всех, что знали боги за последние века. Чонгук закрывает глаза. Значит, Судья ошибается. Значит, ошибаются все. Он получил все ответы, которые ему были нужны. — Я был отослан за Долину, в которой не было ничего, кроме пустоты, — шёпотом продолжает Первобог, — и пока я был в изгнании, остальная шестёрка выполняла мою работу. Плохо, хочу заметить. И Шелкопряд забрал тебя служить в свой храм. Чонгук прижимается к Юнги, хочет пропитать его своим духом насквозь. У Мина дрожат пальцы, когда он видит, как догорает его возлюбленный, перед которым он несёт вечный груз вины. Тот, кто стал его наказанием. Шелкопряд понимает без слов, почему Мин не сделал шаг к нему, когда вернулся в столицу. Он не имел права на душу, которую предал. — Юнги вернулся на пост, когда ты был таким, как Хэён, едва осознанным, — дополняет Намджун. Он считает важным сказать это. — Прости нас, — произносит Тэхён, закрывая глаза ладонью. Мин не слышит их слов, он сосредоточен лишь на Чоне. Младший поднимает руки и пытается развязать нить, в которой запутался, но вновь проигрывает чёртовому шёлку. Юнги ему проиграл давно. — Шелкопряд делал твою работу, сделай теперь мою, — просит он. Юнги удивлённо распахивает глаза, но помогает ему распутать нить, — исправь всё, хён.

***

Чонгук показывает Юнги, куда лететь. Он легко помещается в его руках, теребя нить. Юнги ощущает себя странно, когда видит нити повсюду: похоже, со слабостью Чонгука нить показывается другим богам и духам всё ярче. Мин не смеет потерять ни секунды времени, он прижимает к себе слабую душу, еле выдерживающую давление этого мира. Он не сделал ничего плохого, но растворяется, а Юнги поддался гневу и заслужил высшую меру наказания – жизнь без него. — Там, — шепчет он, показывая на окно, в котором горят лучины. Мин тихо проходит через задний двор в незнакомый дом и видит мужчину и женщину, которые ужинают вместе. Настало время исправить ошибки. Юнги подходит к столу, и огонь в комнате вздрагивает. Юна удивлённо смотрит на лучинку под потолком. — Как странно. Ты плотно закрыл дверь? — Схожу проверить, — отвечает Сынги, поднимаясь с пола. Пока мужчина выходит из обеденной, Мин со всей осторожностью обвязывает безымянный палец девушки нитью, а затем дожидается, пока вернётся её муж. Это оказалось легче, чем он думал. — Чертовщина какая-то, я точно помню, что закрывал её. — Память у тебя хуже, чем у... — Она не успевает договорить, как внезапно ощущает нить на своей коже, а затем видит красный узелок на пальце своего суженного. Теплейшая улыбка расцветает на её лице. — Он... Он всё же пришёл. — Кто пришёл? — хмурится мужчина. Любимая показывает ему узел на пальце, и настаёт его очередь улыбаться. — О, милая, я так счастлив! Юнги с презрением смотрит на супругов. Они бросили первый камень в Шелкопряда, а теперь благодарят его. Смертных умом не поймёшь, а смириться никак. Взгляд Чонгука проясняется, и Юнги замечает, как возвращается его прежнее лицо. — Пойдём дальше, хён, — шепчет в самое ухо. — Слушаюсь, Шёлковый.

***

Километры бесконечной нити растягиваются через всю страну. Чонгук с гордостью смотрит на то, что сотворил своими руками. Сотни предназначенных пар и ни одного наказания. Далеко внизу звенят колокола в честь помолвки двух княжен. У него трепещет сердце, когда он слышит их искреннюю благодарность в ответ на подаренную связь. Его храмы вновь горят свечами, а двери едва не ломятся от последователей, желающих себе жениха побогаче или невесту покрасивее. Чонгуку кажется, что он стал сильнее, чем был до казни. — Снова перья рвёшь? — строго произносит Юнги, обнимая его за талию. Чон смотрит на него с улыбкой и оглядывается на миг, чтобы проверить, никто ли не смотрит на них. — Нет, хён, честно, я завязываю, — смеётся он, — больше так не буду. Обещаю-обещаю. — Отчего так нервничаешь, Шёлковый? Чонгук ещё раз проверяет обстановку и опускает взгляд, смущённо краснея. — Есть кое-что, что я ещё не спросил у тебя. — О, что же это? Юнги с интересом прищуривает глаза и улыбается. Чонгуку не хватало этого. Он никогда не видел улыбку Первобога до их встречи в доме Чона, а теперь жнец смерти улыбается даже во сне. Он говорил, что ему снится земной дом Чонгука, в котором они живут только вдвоём и у них нет крыльев. Им вдвоём спокойно, и по полу не течёт кипяток. Чонгук пообещал, что в следующую жизнь они уйдут вместе и обязательно встретят друг друга снова, где бы они ни оказались. Шелкопряд вынимает из рукава алую нить и берёт Юнги за руку. — В прошлый раз никто не спрашивал тебя, но сейчас я подожду твоего ответа. Ты хочешь быть моим предназначенным? Мин ожидал всё, что угодно, кроме этих слов. Он смотрит в глаза Чонгука со слепым обожанием. Он готов за ним в кипящее море, во льды и пески, ведь с ним никогда не страшно. Он бы ел с его рук, как лесной оленёнок, потому что доверяет Чонгуку свою душу. — Я очень хочу. Я люблю тебя так сильно, Чонгук-а. — Я тоже люблю тебя. Когда Чонгук обвязал его палец, Юнги ощутил, как ему вернули то, что он однажды потерял, это чувство было таким знакомым, оно находилось на своём месте. Оно окутывало с головы до ног, но не тяготило, только приятно покалывало кожу и жарило в области груди. — Помоги мне, — смущённо просит Чон, и Юнги со всей осторожностью завязывает узелок на его пальце. — Вот так? Это не слишком крепко? — В самый раз, — отвечает младший и закрывается от чужих глаз крыльями, притягивая Юнги к себе для поцелуя, чтобы закрепить их связь. Он мечтал об этом с Земли. Губы Юнги мягкие и нежные, он не смеет сделать своему возлюбленному больно или неприятно, поэтому ждёт, пока он первым сделает шаг. Чонгук растягивает удовольствие, наслаждаясь сладостью момента, гладит его шею пальцами, пока позади них за живой изгородью боги празднуют восхождение Хэён в статус богини. — Я наконец дописала свою поэму, — говорит она, скромно улыбаясь, — и в конце никто не умер.