Перед сном

Осаму проебал режим. Полностью и бесповоротно проебал. Завтра надо было быть на работе в 6:30 утра, и к двум Дазай все-таки отложил телефон и честно попытался уснуть, но вместо приятной тяжести закрывающихся век чувствовал только недостаток кое-кого теплого, лохматого и упрямого. Хотелось лежать с ним в обнимку, чувствуя, как влажное дыхание опаляет шею, а на талию по-хозяйски закинута нога в теплом носке. И было так невыносимо больно осознавать, что все кончено, и виноват он и только он. Слишком для Осаму. Он и сам не горел желанием подольше пострадать поплакать в до сих пор пахнущую ИМ подушку, поэтому вылез из-под одеяла и полез в холодильник за пригубленной вечером бутылкой дорогого виски. «Ему бы не понравилось» — мимолетная мысль обжигает, как виски, льющееся по пищеводу в пустой желудок. Больно. Прошло уже два месяца, но было также больно, как в тот момент. Больно, горько и даже по-детски эгоистично обидно. За что с ним так? Все начиналось слишком хорошо, чтобы хорошо закончиться или не заканчиваться вовсе. Любимый бар после сданной сессии, хорошая музыка и красивый бармен, который слишком приятно улыбался, чтобы у Осаму не осталось и шанса проигнорировать симпатичного юношу. Тогда Федор предупреждал, что что-то с ним не так, но плевать, не так ли? Заказанный коктейль, легкий светский диалог и у Дазая есть номер рыжей бестии, а также имя — Накахара Чуя. Красиво переливается на языке, и произносить хочется снова и снова. Чуя. Спустя пару дней, на прогулке, очень похожей на сахарное конфетно-букетное свидание, Дазая чмокают в щеку на прощание, в благодарность за приятный день. Он неожиданно для себя смущается и улыбается глупо-счастливо. Через неделю Дазай предлагает встречаться, и Чуя искренне радуется, но отчего-то выглядит грустным. На предложение соглашается, но просит ограничить заранее их время. Теперь у них есть пара месяцев, а потом Чуя уедет в институт в Британию и полностью сосредоточится на учебе. А сейчас Осаму счастлив. Они живут вместе, спят в объятиях друг друга и готовят по очереди, обсуждая тупые реалити-шоу, которые играют на фоне по телевизору, ходят по выставкам, музеям и набережным, целуются на последних рядах кинотеатра и делают друг другу милые подарки. милые подарки. Нет, конечно, это не был романтический фильм для мечтательных девочек и занятых домашними делами хозяек. Они часто спорили, но также часто мирились (драки влюбленных кончаются оргиями). Никто не отменял работу Чуи и учебу Дазая, да и лишаться друзей оба были не готовы, хотя и перезнакомили их между собой, и кто-то даже нашел нового товарища. Но от этого их счастье друг от друга только крепло, и эмоции не становились тусклее. Но Чуя собрал вещи и уехал, попросив не ехать с ним к вокзалу, потому что «долгие проводы — лишние слезы». Время шло, они переписывались иногда, и у Дазая началась практика. Он учился на хирурга, потому что у отца была клиника, туда и устроился практиковаться. Его первым заданием после введения в рабочую обстановку было ассистировать отцу в операции по замене митрального клапана женщины лет пятидесяти. Было не страшно видеть тело, утыканное трубочками и укрытое бинтами по бокам от разреза, но до мурашек пугало, что Дазай может оплошать и из-за него умрет человек. Настоящий, живой человек со своей жизнью, с семьёй, работой и увлечениями. Отец заметил страх студента, но видимо неправильно интерпретировал и, решив помочь с этим, сказал студенту иссечь неработающий клапан и подал скальпель. Борясь с подступающей панической атакой, Дазай глубоко задышал, подошел к операционному столу и сделал отсек. Он извлек отрезанный клапан, отец установил протез и поручил накладывание швов сыну. Тот делал все аккуратно и правильно, но выделивший от напряжения и волнения пот скатился каплей с виска в рассеченную грудную клетку. Никто не заметил и Дазай поскорее закончил, на трясущихся ногах вышел из операционной и рухнул на пол, привалившись к стене. Мори вышел вслед за ним, похлопал по плечу, подал стакан воды и отвел в ординаторскую переодеться и посидеть. Осаму его тело казалось чем-то чужим, инородным, а в голове крутились худшие сценарии. Ему вкололи успокоительное, и стало в общем плевать, а вечером он напился за барной стойкой того самого бара. На следующий день в больнице узнал, что у той женщины началось какое-то воспаление, поднялся жар и начались судороги. Бутылка и в этот вечер, а письмо от Накахары взволнованно сказало, что тот приедет на в днях, потому что заболела тётя, воспитывавшая его с младенчества. Но меньше всего Дазай ожидал увидеть его на следующий день у палаты той женщины. Спустя пару дней она скончалась. Дазай успокаивал рыдающего на его плече Чую, а сам понимал, что не сможет скрывать от него, что это по его вине умер самый близкий Накахаре человек. Спустя неделю он решился, и Чуя не стал его бить, или пытаться как-либо прикончить. Он просто опустошенно посмотрел на него, как-то потерянно собрал свои вещи и ушел из их квартиры, кажется, не услышав ни одного из множества извинений и сожалений Дазая. После виноватого письма Чуя ответил, что не хочет больше знать Осаму Дазая, и заблокировал. У Осаму рухнул мир, и с того момента он только пил и думал о том, что он никогда не заслужит прощения самого ценного человека в его жизни. Через два месяца он не пришел на работу, и обеспокоенный отец нашел его в квартире, с пустой бутылкой из-под дорогого виски и такой же пустой упаковкой антидепрессантов. Дыхания и пульса не было, а в руках была Чуина подушка и записка о том, что Осаму надеется наконец-таки спокойно уснуть.