Излишне

      Марьяна — осторожность для жрицы. Трепетная, осмотрительная, внимательная, в некоторых местах даже излишняя. Особенно, когда Райдос не позволяет себе многое.       Когда Вика проводит руками по её телу, скрытому под одеждой, на щеках не видно румянец из-за количества косметики, но губами, скользящими по щекам, можно почувствовать жар тела. Можно увидеть её пьяный взгляд, можно ощутить дрожь и рваное дыхание в районе собственного уха. Когда Вика говорит «Я не буду делать тебе ничего плохого» в какой бы ни было обстановке. Когда мысленно посылает кучу просьб о том, что ссориться в готическом зале она не хочет, а Марьяна продолжает. Но Вика сдержится, постарается, будет держать свою ругань при себе.       И вправду, Райдос пытается. Пытается не применить грубость в движениях, пытается не быть резкой, пытается не спугнуть Романову в их первую совместную ночь. Обходит сторонами родинки, боится прикасаться, боится прилипнуть к ним навечно, боится целовать и вырисовывать узоры через родимые пятна. Не сдерживается, корит себя за неосторожность, кусает за ухо.       — Тебе нравится? — переживает, поэтому и спрашивает Виктория.       Марьяна не понимает, чем заслужила такое отношение. Такое отношение от неприкосновенной и строгой женщины, которая не то что в постель с тобой не ляжет, а и воздухом одним дышать не захочет. И главное, себе задохнуться не позволит — тебя задушит. Но только не Марьяну.       — Да, — говорит, не улавливает смысл сказанного собою слова. — Да, Вика.       Райдос передёргивает от этой формы имени, в то время как Марьяну передёргивает от касаний и тактильности, которую сама проявляла часто. Но только не с В-и-к-о-й.       Виктория смотрит сверху вниз, Романова прикрывает глаза, ожидая поцелуй, хочет потянуться за нужным, но голова становится слишком тяжёлой, тело вялым, руки неподвижными. Конечно, жрица всё понимает, да вот сама не может спустить себя, позволить неаккуратность не разрешает.       Ноги чужие закидывает себе на спину, прикасается к нежной коже бёдер, заставляя скрестить. Конечности не слушаются, сползают, а Вика каждый раз подтягивает, потому что не может. Потому что ближе хочет, потому что рядом хочет, потому что небрежность хочет. Жаждет.       Тянется к губам, которые и так уже покрасневшие, измученные. Медленно сминает, ставит руку возле головы шаманки, второй тянется к краю футболки. Марьяна хочет остановить не только руку, но и процесс. Ей не страшно — ей неспокойно, ей непривычно.       — Я не сделаю тебе больно, — успокаивает, а Марьяна верит и доверяет, мечется от «за» к «против».       Романова быстро кивает, снова утягивая в поцелуй Викторию.       Сама Марьяна — нестерпимая, эмоциональная, до ужаса игривая. Вика осторожна, Вика даже иногда желает обойти её стороной, но вторая так просто не отпускает. Плетётся за ней часто, желает залезть под кожу и в голову, хочет въесться в разум, хотя и сама знает, что этот план давно был выполнен.       Виктория стягивает чужую футболку, видя обнажённую грудь. Сама смущается, не может стерпеть ту мысль, что позволила себе сорваться. Однако проходится влажными, звучащими поцелуями по животу, поднимаясь к груди, а позже и к шее. Целует, целует, целует. Марьяна, сквозь зубы, испуганно вдыхает воздух, держит Вику за волосы. Жрица понимает — что-то не так.       — Всё хорошо?       — Извини, я… Не надо. Не целуй в шею, — отворачивается, теряется, краснеет, но всё равно розовые щёки не видно.       Вика берёт девушку за подбородок, поворачивает к себе, заглядывает в глаза.       — Я что-то сделала не так? — глядит глазами-пуговками, блестящими такими, оленьими.       — Не надо засосов, пожалуйста, — Романова чувствует не характерную для неё слабость, просит так невинно. Вика соглашается, кивает понимающе, целует за ушком, проводит языком по мочке.       Марьяна тихо стонет. Нашла. Нашла слабое звено. Вика ухмыляется, продолжает махинации с разгорячившимися ушами, прикусывает, Марьяна ноги опять на спину ей закидывает, прижимает чужое тело поближе, чувствуя чужое колено между собственных ног. Райдос никогда самой себе не признается, что у Романовой стоны такие плавящие, заставляющие почувствовать свою влагу.       Вике хочется больше. Ладонь тянет вниз, касается промежности сквозь одежду, ищет самую чувствительную точку, ищет, где приятнее. Марьяна выгибается навстречу, сама себя не сдерживает, но и потребности в этом не ощущает. Один стон выходит громче, чем остальные. Зажмуривается, не от страха конечно. От уха добирается снова до шеи. Снова целует, опять. Марьяна отодвигает её.       — Вика! — возмущённо шепчет, злится.       Вике мало, Вика хочет каждый миллиметр.       — Я не буду ставить засосы. Я не буду, — повторяет для убедительности, проводит рукой по горячей щеке, Романова боится даже взгляд оторвать. — Доверься, пожалуйста. Просто доверься. Я ничего плохого не сделаю.

Я-ничего-плохого-не-сделаю.

      Не сделает, Романова знает. Эти слова звучат убедительнее, чем надоедливые сказки мужчин о том, что весь мир к ногам положат и сами рядом прилягут. После мокрого языка на изящной, фарфоровой шее, Райдос снова опускается к подрагивающему животу. Романова чувствует окрыление после доверия.       За окном слышится стук капель по окну, Марьяна вслушивается в дождь, Вика вслушивается в дыхание.       — Ты так дышишь, тебя всё устраивает? — снова переживает, снова осторожная.       — Да, продолжай. Мне всё нравится, — убеждает и доказывает, укладывая свои руки на лопатки Вики.       Почему-то до этого не решалась. Почему-то не могла, стеснялась и смущалась, что так несвойственно для уверенной в себе женщины. Вела себя как подросток. Думала, что сделает что-то не то, но понимала, что Райдос не убежит.       Тёплая рука очень настырная, уверенно стягивающая домашние штаны, чувствующая скрещивающиеся ноги. Поглаживает бедро с внешней стороны позже, успокаивает, взгляд говорит, что всё хорошо. Может не совсем правильно, но всё будет хо-ро-шо. Осторожно. Даже излишне.       Снимает бельё, касается мокрой плоти, вязкой влаги, делает круговые движения, чтобы подготовить. Марьяна всегда готова. Всегда и ко всему.       «Иди ко мне. Иди ко мне, я тебя…» — готова идти.       «Если я окажусь с ней рядом в таблице, я её сожру.» — готова сожрать.       «Я всегда нас снимаю. Особенно с Марьяной.» — готова сниматься.       Но только для Вики, конечно.       Пальцы медленно просачиваются сквозь влагу, входят, внимательно наблюдая за эмоциями на лице женщины внизу. Та была довольна, хоть и глаза жмурит, брови сводит к переносице, шипит иногда, но позже приятно стонет.       Выгибается навстречу, поддаётся бёдрами вперёд, а Виктория следит.       — Посмотри на меня, — просит Райдос, хочет рассмотреть что-то в серо-голубых глазах. Марьяна не отказывает, слушает и вслушивается. Хлюпающие звуки и собственные, вылетающие изо рта, отвлекают, но слушает.       Пальцы двигаются чуть быстрее, большой ложится на клитор, Вика наклоняется за поцелуем, за чем-то чувственным, за чем-то невинным в этом моменте. Марьяна же навстречу к ней льнёт, прижимается ещё интимнее.       Совсем скоро Вика чувствует дрожащие ноги, дрожащее дыхание и дрожащие веки с длинными ресницами. Опускается к уху, потому что её мало, ей недостаточно. Обмазывает в своём поцелуе мочку, языком проходит от неё к шее, но снова сдерживает себя, целует только аккуратно. Целует выделяющуюся родинку на шее, вспоминая, как раньше разрешала себе только рассматривать её.       Всего несколько последних движений — Марьяна отдаётся моменту, чужие пальцы сжимаются из-за стенок внутри, Райдос улыбается, потому что доставила удовольствие. Виктория ласково губами прижимается к виску Романовой, вслушивается в последний крик и последние тяжёлые вздохи.       Падает совсем рядом, старается не прижиматься, не задушить в объятиях и своей любви, потому что сдержанная. Перед глазами Марьяны всё расплывается. Настраивает дыхание только тогда, когда прильнула ближе и уткнулась носом в тёплую шею. Ближе-ближе-ближе. Неосторожные. Излишне.