кислородное голодание

      С осенью приходят промозглые мысли, давящие на мозг самым болезненным образом — остаётся лишь привыкнуть. Обостряются инстинкты и медленно плавит кости. Воспаляется сердце. Заходится в треморе, и гулко отдаёт в голове биением — виски раскалываются. С осенью приходят дожди, унылость и вечная хандра. Она заразительная и удушающая.       Когда наступает осень, у Годжо начинается кислородное голодание.       Горло закупоривают комом мрачные мысли. Режут слизистую. Заставляют кашлять практически кровью.       Его и без того белоснежное лицо становится ещё светлее, на контрасте с тёмной одеждой оно приобретает болезненную бледность. И глаза — они обжигают своей лазурью, снимут кожу, как сухой лёд, посмей только попытаться заглянуть ему в душу через них.       Только одному человеку это дозволено. Только один человек имеет на это право, но он никогда не смотрит. Сатору даже смешно. Смешно настолько, что на этих самых глазах выступают слёзы, и только потом он замечает, что злится — и что ему уже ни капельки не смешно, чёрт возьми.       — Чёртов Сугуру, — смачно харкнув на землю, цедит Годжо. — Такой ты ублюдок, Сугуру. Ненавижу.       От любви до ненависти — один шаг. Поэтому Годжо постоянно шагает туда-обратно. Тысячи раз на дню, а во снах — ещё больше.       Сатору считает, что любовь — это не про них. Он на душу больной. Сколько бы Гето ему не давал, мало до смешного. Он хочет, хочет, хочет большего. А Сугуру бы рад дать. Да только уже нечего. Цикличность у них до смешного простая: Годжо просит. Гето даёт. Сатору продолжает просить. Источать. Пить его большими глотками. Осушать. Но Сугуру — не ресурс. А даже если бы и да — то был бы исчерпаемым. Только вот после двух лет такой жизни Сугуру всё ещё «не закончился».       Но вот-вот. А кроме него Годжо ничего не нужно. И что дальше он будет делать?       Не думай, — хлыстом бьёт себя Сатору. — Не думай, не думай, не думай.       Они поссорились неделю назад. Крупно. Серьёзно. Громко. Практически подрались. Но Сатору смог себя остановить — он не был в силах ударить Сугуру. Не мог — рука прямо в воздухе зависла, а потом безвольно опустилась. И он просто убежал. Ушёл из дома, как девчонка. И, да, он хлопнул дверью так, что стены задрожали. Но злость эта была на самого себя. Потому что Гето был прав. Ему нужно сходить за эти годы домой хотя бы раз. Но Годжо боится. А когда тот сказал ему об этом в глаза — разозлился. Наверное, никогда так не злился в своей жизни.       И на кого? На Гето.       Который его приручил. Обуздал. Приютил. Полюбил. Угождал и выполнял любой каприз. До встречи с ним Годжо не знал, что такое любовь. Да, его баловали. Да, выполняли любой каприз. Да, берегли. Но делали это бесчувственно, с одной только мыслью: чтобы заткнулся и перестал доставать. Гето его тоже баловал. Тоже выполнял любой каприз. Тоже берëг. И делал это бескорыстно, с одной тоже только целью: увидеть на лице Сатору улыбку. Узнать, что ему понравилось. И в такие моменты Годжо злился. Намеренно безразлично водил глазами, поджимал губы, вздыхал. Тогда между бровями Гето пролегала глубокая морщина беспокойства.       — Тебе не понравилось? — спрашивал он каждый раз.       В детстве родители покупали ему игрушки. Билеты в различные парки. Дорогую одежду. Дорогую еду. Кормили с золотой ложки. Но ни разу на его памяти не осталось искреннего слова от них. Они просто отдавали подарки ему в руки или оставляли в комнате. Смотрели пусто и безразлично, с каплей раздражения и нетерпения. Это казалось нормой. А Гето эти персональные нормы разрушил — своей искренней улыбкой, морщинками-лучиками вокруг глаз и каплями радости на радужке. Он был другим, отличным от всех. И что-то в нём — отравленном и до ядра сердца больном — нашёл. Что-то полюбил.       — Наоборот, — отвечал ему Годжо с улыбкой. И целовал смазанно — единственное, что он мог дать ему с лихвой.       Ему буквально бесплатно давали то, чего когда-то лишила семья. А он и этого не ценил.       Сугуру заслуживает чего-то большего. Кого-то большего. Не его, потому что это мало.       Годжо приходит к выводу, что Гето — настоящий кретин, потому что даже после этого тот звонит по десять раз и шлёт сообщения. Извиняется, в голосовых говорит глухо, умоляюще:       — Я был не прав, Сатору. Пожалуйста, вернись. На улице слишком холодно.       Конечно, холодно, и да, Годжо знал об этом, когда выпрыгивал из квартиры, поэтому все эти дни жил у молчаливого Нанами, которого Гето тоже терроризировал сообщениями. Но тот предпочитал отмалчиваться и не давил на гостя каким-то речами. Он делал это безмолвно, поэтому Годжо с самого утра наедался, брал телефон и деньги, одевался потеплее и до самого вечера шатался по всему Токио, выкуривая сигареты. Гето ненавидел их запах, да и вообще — считал любую зависимость признаком слабого человека.       — А сам-то, — зло пробурчал Годжо, выкидывая окурок на мокрый асфальт. До сих пор строчит сообщения и названивает каждые три часа в надежде, что горе-парень наконец возьмёт чёртову трубку или вернётся домой. Что это, если не одержимость и не зависимость им?       Люди называют это любовью. Годжо — проклятием.       Но он не хочет, чтобы однажды оно рассеялось.       И делает всё, чтобы случилось именно так.       Если Гето не видел его уже неделю, то Сатору — лишь один день. Наблюдал за ним возле многоэтажки, издалека. У него странно растрепанные волосы, колючий взгляд, плотно поджатые губы и мешки под глазами. Выглядит он усталым, понурым, раздражённым. И таким... потерянным. Сатору не знает, что сам выглядит также. Гето быстрым шагом направляется в сторону метро, спускается торопливо, не замечая прохожих. По пути покупает в каком-то кафе дрянной чёрный кофе, пьёт его огромными глотками, даже не замечая жар. Звонит кому-то. По вибрации мобильника в кармане чёрной куртке Сатору понимает, что ему.       В метро он ненадолго теряет его из вида — Сатору садится в соседний вагон, чтобы Гето случайно его не заметил. Затем направляются в сторону офисов Роппонги — там работают они оба, но у Годжо незапланированные выходные. Не выгонят только из-за одной банальной причины: у него в верхушках родственники. Злые, ворчливые, вечно недовольные, но делающие поблажки родственники. И Сатору им практически за это благодарен. Не из-за места работы, вовсе нет. Просто в ином случае Гето — добропорядочный офисный работник, которого любят и хвалят — уволился бы с любимой работы самостоятельно и последовал за Годжо. Куда он — туда и Сугуру. Он пожертвует всем своим удобством ради него. А Сатору ведёт себя, как маленький.       Ему уже двадцать пять. И он давно уже не.       Гето, оказывается, тоже начал курить — и делает это перед работой, стоя на крыльце вместе с другими мужчинами. Иногда перебрасывается с ними парочкой слов. Но в основном молчит. С некоторыми здоровается за руку. Улыбается кому-то измученно. Кивает. Глазами обводит серые дороги, серые многоэтажки, серые машины, серые плащи прохожих. Белое здесь — только макушка Сатору, но он прячет её под чёрным капюшоном и идёт прочь.       Скучает по нему, но не может вернуться. Пока не может. Или не хочет. Или и то, и другое.       Поэтому он и психует, как ребёнок. Откровенно не хочет признавать за собой слабость, глупость, неправоту. А Гето просто чёртов Будда. Это же надо быть таким.       Слишком достойным. Слишком... хорошим. Годжо его не заслуживает. Вот и бесится зазря.       Он выпаливает это всё молчаливому Нанами на одном дыхании — они сидят в баре после работы, щелкают орехи и пьют хорошее сакэ. Только Годжо его поверх запивает текилой и по-блядски быстро пьянеет. Он никогда не любил баловаться алкоголем. Но приходится — с Гето по-другому не получается, думает он злобно, но в глубине души осознаёт: это с ним невозможно по-другому. Кенто всё понимает-осознаëт, поэтому молчит, добавляя несколько ничего не значащих слов. Потому что знает: Сатору необходимо выговориться, даже не быть понятым. Просто выпустить то, что комом встаёт у него в горле.       Его приходится волоком тащить из клуба. Годжо и соображает туго, и говорит плохо. Но стоит ночному воздуху проникнуть в его лёгкие, он неожиданно набирается сил и заявляет практически злобно, что хочет поехать к себе домой. Нанами пряча улыбку, вызывает такси. В салоне Сатору затихает и о чем-то сосредоточено думает. Прикусывает красную губу, вздыхает и опирается головой в стекло, глядя глазами-стëклышками на ночной Токио. Его не трогает эта красота, ведь рядом нет Гето — такого падкого на окружающие пейзажи. Он довольствуется тем, что есть у него. Не хочет большего. Принимает всё, и дрянной характер Сатору лишь малая кровь.       Он бы назвал его тупым и наивным, но слишком любит, чтобы убедить себя в этом.       — Дойдешь сам? — интересуется Нанами, когда Годжо, шатаясь, гордо выходит из машины и щурит свои глаза на окна их квартиры. Свет горит в кухне. Наверное, чай пьёт. Он рассеянно отвечает:       — Да, сам. Я дойду. Спасибо. Доброй ночи, Нанами.       — Всегда пожалуйста, — отвечает он. Дверь захлопывается, машина с тихим шумом уезжает, а Годжо злобно смотрит им вслед. Уже жалеет, что решил вернуться. Нужно было ещё пожить у Нанами.       Когда холод начал кусать его нос и губы, он решился. Снег шёл редко и мелко. Но на душе всё равно холоднее. Ему нужен Сугуру — даже больше, чем можно себе это представить.       Гето открывает дверь с каким-то нездоровым нетерпением. Смотрит на него удивлённо-радостным взглядом. И это злит Сатору до изнеможения. И именно поэтому он заявляет недружелюбно прямо с порога:       — Ты такой ублюдок, Сугуру.       Потому что нельзя быть таким. Нельзя, нельзя, нельзя. Это Гето должен был ударить его, плюнуть в лицо и обозвать. Но он лишь радостно блестит глазами, а после этой полной злобы фразы лишь неуверенно приподнимает брови. Он даже не обращает на его враждебность никакого внимания и говорит своим мягким голосом:       — Ты вернулся, Сатору.       — Ага, — злобно рявкает он и заваливается в квартиру, скидывая мокрые ботинки с ног. Шатается, но руку Гето злобно отпихивает, также громко произнеся: — Я сам.       Годжо сразу же направляется в душ. Куртка остаётся грудой на полу в прихожей, кофта, пропитавшаяся пóтом, летит куда-то в угол, телефон на стиралке. Кожу неприятно щиплет от резкого контраста температур — Годжо всегда был нежным и чувствительным в двояком смысле. Только он старался не показывать этого.       — Заварить тебе чай, Сатору? — спросил Сугуру, заходя в ванную. Годжо из кабинки кинул на него недовольный взгляд. На Гето сегодня чёрная футболка с принтом какой-то западной группы, спортивные штаны скучного серого цвета, а короткие волосы распущены.       — И где же твой пучок? — невпопад поинтересовался Сатору вместо ответа. Спрятал глаза — он к душевному разговору сейчас не был настроен. Гето его понял и улыбнулся.       — Тогда я пойду лягу. Подождать тебя?       — Давай, — Сатору кивнул и отвернулся, хватая бутылочку с шампунем — верный признак нервозности. Злость неожиданно испарилась — как будто мыльный пузырь лопнул. Осталась лишь скребущая изнутри тоска. И желание извиниться перед Гето поселилось где-то под волокнами мышц и дугой диафрагмы — и никак от него не избавиться.       Он наспех вытирается полотенцем, греется непозволительно долго в тёплой ванной — выходить не хочет совсем, лицом к лицу с совестью и разумом. И заочно знает, что Гето его ждёт, чтобы извиниться. А хотя он не виноват.       В этом-то и дело: Годжо не умеет извиняться. Для него это что-то сродни пытке — он ломается внутри, поджимает пальцы на ногах до хруста, злится и делает ещё хуже. Язык его извинений — это касания, поцелуи, секс. Он знает, что это неправильно. Годжо знает, что он неправильный.       Но Сугуру это не интересует. Он принимает его любым — пусть даже душа у него больная. Как и должен делать тот, кто любит. Годжо тоже любит, но всё равно кажется себе слишком «не тем» и «не таким» — в голове одна лишь мысль: Гето большего заслуживает.       Он запоздало заходит в тёмную комнату, надеясь, что его парень уже лëг спать — но нет. Годжо отчётливо видит очертания Сугуру и даже на секунду в нём всполохом огня зародилась злость, но тут же угасла. Тот сидел в позе лотоса, прикрыв ноги тёплым одеялом — они оба мёрзнут в тёплой квартире, и даже дыхания друг друга не помогают согреться. Что-то в телефоне строчил. Свет вырубил. Шторы закрыл плохо, неплотно. Окно почему-то открыто — а, возможно, оно всегда, каждый день было распахнуто. Поэтому и мëрзли. Годжо много чего не замечает, на самом-то деле. И жалеет об этом запоздало. А это равно сожалению. Их Сатору ненавидит даже больше, чем извинения.       С бесстрастным лицом Сатору одевается во всё домашнее и чистое — пахнет его одежда почему-то не им, а Сугуру. Ненавязчиво, тепло, словно солнце поцеловало его робко. Окутало ароматом дома. Ком в горле практически рассосался. Осталось лишь послевкусие перебить губами Гето — а там уже и всё остальное.       — Сугуру, — подал голос Сатору. Первый. Посмотрел на Гето так, что тот озабоченно свёл брови вместе и уже было открыл рот, чтобы что-то произнести, но Годжо прервал его практически умоляюще: — Не говори ничего. Просто сядь на край кровати.       Гето понял, что сейчас произойдёт. Он не был против, но и не хотел поддерживать. Сейчас Годжо походил на обезумевшего — вязкие капли какой-то больной тоски сизыми пятнами испачкали голубую радужку его глаза и мягко плыли вокруг зрачков. Засасывало Сугуру туда быстрее, чем он успевал моргнуть. Подчинился. Почувствовал ступнями холодный паркет и наблюдал, как Годжо торопливо подходит к нему. Садится на колени, раздвинув ноги ладонями. Он уже вцепился в рельефные бёдра, практически дырявя ткань спортивных штанов. Смотрел снизу вверх — губы налётом инея горели, алебастр кожи неожиданно порозовел на щеках, а глаза накрыло поволокой похоти. Ему сейчас было необходимо это — потому что он, чёрт возьми, больной, ненормальный, одержимый. У него в крови недостаточно кислорода, он задыхается. Поэтому и тянется к губам Сугуру — чтобы украсть воздух у него, чтобы не захлёбываться одному в трясине собственной души, чтобы не потерять себя и его заодно.       У Годжо руки студеные, мозолистые и шершавые. Царапают кожу невесомо, оставляют в контрасте следы жгучие — пышными бутонами разворачиваются ожоги-язвы от этих касаний. От них сладко-больно, голова кругом идёт, а внутри всё вяжет-тянется, приближаясь к той самой точке возбуждения, которая автоматически станет невозвратом. Годжо больно прикусывает чужую тонкую губу зубами, ласкает кончиком языка маленькую ранку, слизывает кровь, углубляя поцелуй. Носы врезаются в друг друга, ладони по телу шарят беспорядочно. Гето не успевает даже сделать полноценный вздох, а уже без одежды. Гето не успевает даже разозлиться на Сатору из-за его поведения, а уже возбужден до предела. Ему бы это не понравилось, но с Годжо и не такое возможно полюбить. Потому что он имеет власть над серцем, а влюблённые люди всегда смотрят на объект обожания через розовые очки — это неоспоримая истина, и только бы глупец с этим поспорил. Многое влюблённые спускают с рук, стараются выдать за норму, находят оправдание даже самому ужасному недостатку. То, что именуется любовью, на самом деле не более, чем патологическая глупость.       Но глупцов на свете много, поэтому Гето не стыдно быть одним из них.       Чужая ладонь обхватывает тёплую стоячую плоть — внахлест, окольцовывает практически насухую. От двояких ощущений — слабый дискомфорт и горячее удовольствие, — Сугуру тихо стонет, запрокидывая голову. Сатору ощущает, как заходится дрожью его тело, как его мышцы словно каменеют, а дыхание сбивается начисто. Такая реакция ласкает больную душу, заставляя почувствовать собственную значимость, пусть даже совсем крохотную. Сатору хочет сделать Гето хорошо, он и делает.       Губы сначала мелко, совсем невесомо оставляют влажные поцелуйчики на всей длине ствола, заставляя Гето подвиливать бёдрами от нетерпения и жажды. Пальцы мягко обхватывают тёплую подвижную кожу, помогая. Капли смазки, стекающие крупно и много, словно жемчуг, мгновенно размазываются Сатору. Пошлые звуки разбивают душную неожиданно тишину. Наконец он обхватывает губами головку толкаясь сначала мягко, на пробу, посасывает. Слышит одобряющий всхлип — понимает, чего хочет Сугуру. Годжо мелко трясётся, силясь с вязким жаром в низу живота. Там уже всё вьëтся узлами, член давно и больно трëтся об ткань, вызывая неприятное ощущение, которое сбивало его с волны. Он тогда предельно ясно понял: пора бы уже Сугуру побыть на его месте.       — Сугуру, — шепчет Годжо, останавливая жадные движения языком. Тот смотрит на него расфокусом взгляда, и, кажется, совсем ничего не соображает — ему только что помешали кончить, а от этого нужно очень долго отходить. — Хочу тебя. В себе. Пожалуйста, Сугуру...       И он даёт — снова. Целует нежно, руками по голой широкой спине проводит, натягивает презерватив чуть позже. А Годжо хочет так, чтобы было дико, больно, жёстко, до искр перед глазами красных. У него между рёбер и кровавых нитей капилляров такой мазохизм сидит ненасытный — его ничем не вывести, не убить, не уничтожить, это практически патология. Поэтому Гето принимает и это. Поэтому и слушает.       Член предельно точно попадает прямо по простате — Годжо скулит от перевозбуждения и чрезмерной стимуляции, продолжая глубоко и мощно насаживаться на чужой член и ласкать рукой свой собственный. Гето держит его за поясницу, подмахивает бёдрами торопливо — тоже не хочет, чтобы удовольствие ускользнуло, подобно змее, из его рук. Хочет большего, но и сам открывшийся ему вид просто сражал: блестящие в лихорадке страсти глаза, ярко горящие губы, подернутый поволокой взгляд, растрепанные волосы, взмокшие на висках. Слишком воспаленный. Слишком нуждающийся. Слишком открытый.       Видеть его таким беззащитным для Гето равно пытке, поэтому он жмурит глаза и отдаётся ощущениям.       — Сугуру, посмотри на меня, — требует Сатору, одной рукой обнимая его за щёку. Движения становятся рваными, резкими, жёсткими. Довести себя до исступления Гето может и даже хочет — поэтому послушно распахивает глаза и будто бы даже немеет внутри.       У Годжо в глазах — бездна небесных полей вперемешку с облаками, и горькая боль на самом дне. Надрывно стонет его душа через эти самые глаза. Молит о тепле, молит о спокойствии и понимании.       Сугуру готов ему это дать. Абсолютно и полностью, не прося ничего взамен. Главное, чтобы Сатору был готов это принять. Вдруг подарок будет для него слишком щедрым — тогда они точно друг друга раздробят в мелкую крошку.       После Годжо перекатится на бок, вздохнет глубоко и тихо поцелует Гето — как бы извиняется. Скажет, что был неправ — торопливо, глотая слова на конце. И пообещает, что сходит домой один раз. Чтобы попробовать. Чтобы сделать ему приятно. Чтобы задышать полной грудью. Сугуру его тоже поцелует — и Годжо почувствует, как его кровь постепенно насытится кислородом.       Вздохнет — и никакой гипоксии.