Быть хорошим

      Никто из них о таком не договаривался, да излишне это было. Просто в одночасье Кисаме увидел этот ошейник и все понял.       Это не была попытка самоубийства, хоть и постороннему могла бы такой показаться. Это лишь напоминание самому себе, что уходить еще не время и не место.       Ведь он должен. Деревне — преданность, верность, защиту до последнего вздоха. Брату — обновленную силу, если, конечно, тот не струсит и не отступит от своей — нет, нет, ни разу не своей! — мести ему. Это не искупление. Это месть самому себе. Тому себе, который был верным псом Листа и отбросил сомнения во имя долга.       Кисаме — ... А что он мог быть должен мечнику из Тумана, кроме, наверное, иллюзии понимания, разделения его идеалов? И такая ли это иллюзия на самом деле? Тогда, может быть, плечо? Бесхвостый биджу в таких сантиментах не нуждается. А если и нуждается, то меч-питомец куда более подходящая кандидатура. Хорошая кандидатура.       Не то что он, снедаемый кровавым кашлем и болью, которые никак не глушат голоса всего клана Учиха в горячных кошмарах.       Хороший сын. Хороший шиноби.       А человек... непригодный даже на органы.       Просто оружие, смысл которого — подчиняться. Быть хорошим только для одного владельца.       Не важно, каким его видят другие. Он знает цену своей жизни. Не важно, что они видят на его шее. Он знает, что на ней ошейник шипами внутрь, а не простоватое украшение.       Теперь и мечник знал. Никакая вежливость не могла перекрыть плотоядный блеск его глаз. Кисаме не спрашивал разрешения, ведь оно витало в дыме походного костра и сверкало звеньями строгого ошейника.       Если бы Итачи не был согласен, мечник был бы давно мертв. И все же Кисаме было мало владеть таким совершенным оружием, которое сгорало от болезни день за днем.       Не важно, как он был зол или доволен происходящим. Своими жесткими пальцами он мог в любую секунду сломать небольшие кости или даже шею Итачи, но носился с напарником, как с фарфоровой куклой, когда не гнул в дугу суховатое тело, вцепившись зубами в ошейник.       Каким бы хрупким не казался Учиха и как бы не напоминало хриплое дыхание треск бамбука, не ломался. Выгибался, будто вот-вот потеряет терпение и отобьет мечнику почки острыми локтями, шипел, кашлял дрянной кровью, которая мешала дышать не меньше чувства вины, но ни слова не срывалось с языка и ни мускула не дрогнуло на бледном лице.       Так и должно быть с оружием. Его используют.       И про него не забывают.