hubris, our fatal flaw

Горташ всматривается в знакомое лицо, наблюдающее за его речью. Возвращенного союзника. Самого дорогого и самого близкого. Того, в чьих глазах теперь — пустота, когда он встречается с темным взглядом Горташа. Потерял память — и все, что их связывало, рухнуло. И как же — может, не головой, но на уровне физических ощущений, выученной телом привычки? Нет, тоже ничего. Не узнает. Да и Горташ чувствует это: перед ним будто очередной доппельгангер Орин, он даже не верит сначала. Не хочет верить. Но вынужден. Тот ступает твердо, резко — знакомая походка, хоть и держится теперь иначе. Лицо — то же. И голос. И плотоядный оскал вместо улыбки. Все остальное — против того, каким он был раньше. Его любимый убийца больше не был собой. Еще и этот чертов эльф. Белым пятном, угловатым росчерком — среди толпы аристократов. Держится аккуратно, движется — крадучись. И все равно — нельзя не приметить. Особенно, когда взгляд, который Горташ пытается поймать так усердно, обращен лишь на него. И в этом же взгляде — все, чего сам Горташ теперь не удостаивается. В эльфе нет ничего, кроме красивого лица и грациозных движений, но не мог же Темный Соблазн быть так глуп, чтобы купиться на это? Или Орин настолько грубо перекроила его разум, что теперь он стал совсем неразборчивым? Конечно, сам Горташ не был идеалом красоты, да и, будем честны, перед Соблазном он предстал не в самом лучшем виде — небритая несколько дней щетина, усталое, осунувшееся лицо — следы утомительной работы, да и… Глупое было решение: обстричь спускавшиеся до этого ниже плеч волосы, в которые Соблазн так любил зарываться пальцами, целуя его. Или сжимать в кулак, оттягивая на себя — это Горташа тоже устраивало. Он понимает, что слишком долго рассматривает вампира, когда тот смотрит в ответ, а на его лице появляется еле заметная ухмылка. Он на пробу касается холодными пальцами шеи Темного Соблазна, и тот — предательство — отвечает на прикосновение, подставляясь под чужие мягкие руки, как верный пес. Кажется, Горташ при всем старании не может сдерживать эмоций. Вампир, не разрывая зрительного контакта, победно улыбается, теперь уже не скрывая собственного довольства. Когда они принесут ему Нетерийский камень Орин, Горташ первым делом прикажет страже проткнуть его наточенным колом. Просто, чтобы посмотреть, как угасает жизнь в этих алых глазах. Просто, чтобы Соблазн почувствовал то же, что сейчас чувствует сам Горташ. При нем живом. Но это — позже. Сейчас он улыбается. Улыбается прощающемуся с ним Темному Соблазну, улыбается Астариону, оглядывающемуся на него, улыбается в спины остальным двум союзницам. Не важно, что он теперь — абсолютно один с этим чертовым планом. Он в порядке. *** Конечно, у Энвера Горташа есть связи. Глаза и уши — в каждом уголке города. Сведенья льются к нему рекой, и он плетет из них паучью сеть, дергая за ниточки когтистыми перчатками, которые позже станут погибелью жертв, попавших в его ловушки. Именно так он узнает, что вместо того, чтобы поскорее разобраться с их главной проблемой и достать Нетерийский камень, Соблазн идет убивать бывшего хозяина Астариона, единственного настоящего вампира их города. Это злит. Необязательность. Безответственность. Непокорность. Соблазн всегда отличался этими качествами, действовал импульсивно, потом довольно наблюдая за гневом Горташа, но когда это происходит с подачи какого-то вампирского отродья, чье место в катакомбах под городом, даже не там, где не так давно царствовал сам Соблазн, но в куда более темных местах, Горташ не может с этим смириться. Он игнорирует культ. Игнорирует предательницу Орин. Игнорирует собственного Отца — и все это ради единственной хрупкой жизни. Горташ не может вспомнить, чтобы хоть раз за время существования их союза его Соблазн поступился ими ради самого Энвера. Дела культа были на первом месте, попытки поставить на место глупую Орин и услужить вместе с тем Отцу — тем более. А ведь отродье даже не возносится, заняв место своего хозяина. Он остается все тем же — красивым, но жалким существом. Ни власти, ни силы, ни — Горташ предполагает — особого ума. За что Соблазн его вообще… Следующая новость, принесенная услужливыми информаторами, еще хуже. Темный Соблазн громит Трибунал, убивая Саревока, что любовно взращивал в нем эту жажду крови. Истлевшее за секунды тело Орин растворяется на постаменте для жертвоприношений, и он — победитель — отказывается от своей награды. От культа. От Отца. Чудом — выходит из разрушенного Храма живым. Сжигает все мосты, выкорчевывает острым кинжалом прошлое из своей жизни. Горташу остается только ждать, когда он придет за ним, чтобы избавиться от последнего напоминания о том, что когда-то в этом городе был настоящий Темный Соблазн. Тот, кто заливал улицы реками крови, тот, кто хотел лишь бесконечной власти, тот, кто вместе с ним придумал этот план. Тот, кого Горташ осмелился звать самым близким и самым дорогим. Зря. *** Стражи посылают сигналы, один за другим. Они идут: Соблазн и вся его нелепая команда. Горташ ждет в своих покоях. Его лучшие защитники наготове, стальная стража — тоже. Кому-то из них придется сегодня умереть, и он этим кем-то быть не собирается. Но Соблазн… С Соблазном теперь нельзя надеяться ни на одну из его старых тактик. Он распахивает двери с громогласным: — Поговорим наедине, Энвер Горташ. Как старые друзья. — Карлах за его спиной морщится в отвращении, и Энвер бы посмеялся, если бы не чувствовал себя на ее месте все эти дни. Старая союзница Абсолют, воительница-дроу, смотрит выжидающе, и Горташ не может поверить, что даже ее Соблазн вытащил практически с того света, чтобы затем привести с собой. Лишь Астарион, выглядящий отчего-то взволнованно, заставляет Горташа чувствовать себя лучше. — Хорошо. — соглашается он. Будет приятно быть единственным свидетелем последних слов Соблазна. — Проходи же. Как в старые добрые. Стража! — он взмахивает рукой, и двери захлопываются, отрезая их от остального мира. — Что ж, говори. Соблазн подходит к нему, смотря сверху вниз. Делает глубокий вздох. — Я выяснил, что с… Прошлым мной вы были близки. — начинает он издалека. Все, что способен выдавить из себя Горташ, это кривая ухмылка. — Я же говорил, нас многое связывает. Будто он не понимает, на что Соблазн намекает. — В моих старых покоях… Половина шмоток пропахла тобой. И безделушки там, — он выуживает из кармана простенькую подвеску с рубином, блестящим в центре, точно капля крови. Энвер сразу узнает свой подарок. — В твоем стиле. А записки… Ну и грязь. Горташ давится воздухом. Это уже какая-то чушь. — Я ничего ему не писал. Все произносилось вслух, без свидетелей. Кроме наших Богов. — он начинает оправдываться, сам того не понимая. Усмешка — кривой оскал. — Ты — да. Но он… — Соблазн не скажет про того, кем он был до Наутилоида, «я» теперь уже никогда. — Твое имя мелькает много где. Брови Горташа поднимаются. Он и правда не знал. Это один из редких моментов, когда он не успевает спохватиться, и снова — из-за Соблазна. — К чему это все? Сейчас это уже не важно. У тебя теперь… — последние слова — почти плевок. — Новые союзники. Соблазн отводит взгляд и самым будничным тоном говорит: — Ты отдашь мне свой Нетерийский камень. А я оставлю тебя в живых. Из уважения к единственному, кто сдерживал его от становления монстром. Благодаря тебе и у меня появился шанс на спасение. Шанс на спасение? Скорее, глупая попытка стать хорошим. Изжить в себе дурную кровь. У Горташа не было шанса на спасение. Ни шагу назад. Все — только ради их плана. И Энвер злится. Потому что никто не смеет просить о таком после всего, что он сделал. Тем более — сам Соблазн. То, что от него осталось. — Слушай сюда, Темный Соблазн. — резкое движение — его пальцы сжимают чужую челюсть — чтобы не смел отвести взгляд. Соблазн морщится. Не от жесткой хватки стальной перчатки, царапающей кожу его щек — ему плевать, и так испещрена шрамами и давно огрубела. Но от имени, слетающего с чужого языка. Еще бы. Астарион явно зовет его иначе. Так, как он выбрал сам. Нет, он никогда не отмоется от своего прошлого. Энвер не позволит ему. Пока смерть не разлучит. — Ты будешь разговаривать с должным уважением. Твое место — валяться у меня в ногах и умолять о прощении. Умолять вернуть тебе твое место. Большего ты не достоин. — разкое движение, и Соблазн вынужден стоять на коленях. Теперь Горташ смотрит на него сверху вниз. — Ты был тем, кого боялся весь город. Кого боялись высшие мира всего. Идеальное дитя Баала. Мой любимый убийца. — в его голосе гремит разочарование. — Ты связался с глупой девчонкой, которую я отправил в Ад, спас воительницу, не способную исполнять приказы, от смерти и позволил вампирскому отродью приручить тебя. Ты ничтожество. Это ты отдашь мне камни, а затем я подумаю, сохранить ли тебе жизнь. Соблазн улыбается снисходительно, снова вызывая у Горташа волну недоумения. — Обижен, что сам не смог приручить? — смеется он. — Все это — гордыня. Она сгубила его когда-то, но ты так и не понял, продолжая обвинять Орин. И сам остался таким же. — Соблазн хватается за полы накидки, заставляя Горташа склониться. — И раз ты собираешься идти до конца — так уж и быть. Придется мне сбить твою спесь. Кинжал, спрятанный до этого под доспехом, входит легко, распарывая мягкую плоть. Горташ ощущает привкус крови на языке. Это и правда конец. Горташ чувствует себя глупцом. Он касается места удара, и видит — золото когтистой перчатки испорчено его собственной кровью. Сил кричать нет, да и смысла тоже. Никакой медик не успеет залатать удар, нанесенный отродьем самого Баала. Как бы сам он этого не отрицал. Разум затягивает пеленой. Он с трудом остается в сознании, оседая на землю, и Соблазн подхватывает его, заключая в объятия. Тепло. И не так страшно. — Я умираю от твоих рук — и на них. Как забавно. — хрипит он. Касание — на чужой щеке остается алый отвечаток ладони. Соблазн смотрит на него с жалостью, но Горташу плевать. Последнее слово будет за ним – и уж он постарается, чтобы оно резало хуже кинжала любимого убийцы. — Новое имя тебе не поможет. За этим убийством последуют и другие. Ты никогда не избавишься от своей дурной крови. Хриплый смех, прежде чем он делает свой последний вдох. – Ты все еще он. Темный Соблазн.