Рождённая пламенем

Двери отворились и Эймонд был не в силах отвести единственный глаз от девушки, вошедшей только что в тронный зал. От той, чей изучающий взгляд и поступь, со временем из степенной и плавной превратившуюся в более твёрдую, он отчаянно пытался выжечь в памяти, нацарапать на сетчатке оставшегося глаза после их последней встречи, чтобы не забыть. Чтобы вспомнить даже если она обратится в дракона или розовый куст. Чтобы узнать и вновь целовать долго и крепко, не отпуская от себя ни на миг, чтобы вновь никуда не делась. Чтобы осталась подле него и всегда была рядом. Она была словно сотворена из огня дракона. Будто бы родилась в недрах, где зарождается пламя драконов и выбралась, унеся, сама того не подозревая, частичку этой сущности внутри себя. И с каждым годом горнило, горящее где-то в самой глубине её души, распалялось всё сильнее и сильнее, пока не разгорелось настолько, что стало полноценной частью девушки, заставляя плясать искры в глазах беловолосой и огонь внутри Эймонда, в том месте, которое, казалось бы, давно уже покрылось пылью и обросло паутиной. Но неосторожная искра одним лишь мимолётно брошенным взглядом золотисто-фиолетовых глаз и что-то там вновь зашевелилось и разгорелось, словно в затухающий костёр бросили факел. Разгорелось, но не той жгучей болью, как бывало ранее. Не так, как когда матушка предпочитала обществу Эймонда Семерых и уходила молиться на долгие-долгие часы в пропахшую благовониями и расплавившимся воском септу. Теперь Эймонд ненавидел эти запахи, неведомый, как же он их ненавидел. Не так, как когда брат и племянник издевались над ним за отсутствие дракона и притаскивали к нему свиней, с привязанными к их розовым пухлым тушкам крыльями. Тогда он гневался на них, а они смеялись, смеялись над ним, их братом и дядей. Теперь он не злится, ведь за его спиной Вхагар, которая проглотит любого, на кого он укажет. Жгло даже не так, как в тот мрачный день в Дрифтмарке, когда он лишился глаза. Тогда это всё разъедало его изнутри сродни яду, пожирало медленно и планомерно, а сейчас... Сейчас это было совсем по другому. Сейчас в этот огонь хотелось бросать всё попадающееся под руку и хохотать, словно полоумный, наблюдая, как он разгорается больше и больше, сжирая всё на своём пути вплоть до целого мира. Он бы и сам с радостью прыгнул в это пламя и скинул в нём, ели бы было нужно. Если быона захотела. Но она не хотела и не требовала таких жертв. Наоборот, отдавала ему, безоговорочно, а он принимал и тоже давал в ответ так много, как мог. "Огонь всегда нужно подпитывать чем-нибудь, иначе он начнёт пожирать сам себя" - так всегда говорила Висенья. И бросала, бросала в топку всё, что стояло у неё на пути, пока ненасытное пламя продолжало расти. Пока не превратило её в дракона побольше и повесомее, чем все её кузены бастарды, именовавшиеся законными наследниками и истинным Таргариенами. А за её спиной шептались и бросали укоризненные взгляды, будто она самолично съела их детей и затолкала в пасть дракона супругов. 'Дочь Бронзовой Суки" - выжигали их завистливые глаза на безупречно прямой спине. А она лишь держалась ещё прямее, только вверх, как языки пламени. Сотворённая огнём. Так её называли, какие бы чувства к ней не испытывали. Ненавидели или боготворили, презирали или любили - в глаза старались не заглядывать, устремились взгляды в пол и лишь бормотали что-то несвязное или, от греха подальше, вообще молчали. Потому что много при дворе о принцессе слухов ходило- что и огнём она колдовать умеет, и чёрной магией и некромантией развлекается, шутки ради мёртвых из могил воскресая; что под рукавами и подолом своего платья прячет она много тайн. По коридорам Красного замка невидимым тенями, извиваясь по стенам и потолками, бродили слухи о шрамах от драконьих клыков и когтей на самом сердце и рёбрах, оставшихся после её визита в Старую Валирию и коже, покрытой толстой чешуёй, как была у Балерина Чёрного Ужаса, прямо под лифом алого платья, слухи, побуждающие залезть руками, губами и языком прямо под атлас с вышитыми на нём золотыми дракончиками, разодрать его и проверить, врут ли они. Ощущать кончиками пальцев везде, где она укажет, чтобы удостовериться, что н какой чешуи там нет и в помине. Лишь кожа, мягче и нежнее самого тонкого шёлка, которую хочется бесконечно покрывать поцелуями, вдыхая чарующий аромат мёда и, как ни странно, горящего дерева исходящий от её тела, и сердце, бьющееся настолько лихорадочно, что кажется вот-вот пробьёт грудину и окажется прямо в руках у Эймонда, пылкое и горячее, как и сама Висенья. И принц голову готов дать на отсечение, что о шрамах на нём тоже брешут, как уже солгали о руках, покрытых чешуёй. "Драконье сердце принадлежит лишь ему одному" сказал однажды Эйгон, когда его под руки вытаскивали из борделя и ведь не солгал. Сколько бы неправды не вылетало из его уст, а тут он ляпнул в пьяном угаре нечто настолько важное, что оказалось для Эймонда истиной в крайнем значении. Хотя, вряд ли в том, в каком смысле его понимали все остальные. Его, Эймонда сердце, очерствевшее и уже покрытое слоем пыли, будто бы и не билось никогда, принадлежало дракону. Дракону с пламенным сердцем и разными, фиолетовым, как фиалка в глазнице распустилась и золотистым, отливающим янтарём и сладким мёдом, глазами. Сердце билось в его груди, но перестало принадлежать принцу с того самого момента в тронном зале пять лет назад. И вновь они здесь. Повзрослевшие, другие. Сейчас она притягивала взгляды всех находящихся в этом помещении, словно самый яркий цветок, выросший и расцветший посреди мостовой, кишащей ядовитыми змеями и манила, словно самое холодное море в удушающую жару, в которое хотелось нырнуть с головой и утопиться. Посреди всего этого пекла, раскалённых мостовых и смердящих улиц, она оставалась ветром, свободным и неуловимым, благоволящим одному лишь Эймонду. Его одного огонь принцессы не сжигал, с хрустом кромсая кости и перемалывая сухожилия, а дозволял подойти и обогреться. Только ему, дракону с такими же шрамами, Висенья дала подойти поближе. Прикоснуться. Помочь. И теперь их внутренние демоны слились в смертельном танце, срослись воедино, вновь воспламеняя уже почти затухшие души. Любя беззаветно, страстно, как никогда не умели, но научились за срок, проведённый рука об руку. "Сколько лет ни пройдёт, мы останемся рука в руке, теми, кем мы с тобой стали, Эймонд" - говорила она, пока глаза наполнялись слезами, а выпущенная улыбка предательски дрожала, напоминая, что спустя три года, проведённые вместе, их, по воле злого рока, решают разлучить. В то время, как Висенья, неудачно упав с дракона, получила шрамы и панический страх впридачу, в то время, когда она нуждается в Эймонде сильнее всего, её увозят домой, на Драконий камень, далеко от него, ставшего уже таким родным, без которого и вздохнуть оишний раз не можется. Потому что Рейнире и Деймону взбрело это в голову. И теперь он мёрзнет, мёрзнет в этих ужасных стенах и длинных коридорах с огромными потолками, ставших вдруг такими тесными, так и норовящими сдавить его, разможжить череп, из которого, как пыльца из цветка, просыпаться мысли об одной только Висенье. А ей снятся кошмары, кошмары об огромных драконах, пожирающих её или, что ещё хуже, членов её семьи. Как тварь, размером больше Вхагар давит черепа её кузенов, как отрывает голову Рейнире. Как слышится оглушающий треск плоти отца и истошный крик Эймонда, к которому он подбирается, дабы сжечь заживо. Как опускается на крылья и крадётся к нему как можно медленнее, забавляясь и упиваясь страхом своей новой жертвы. Алая кровь капает с клыков и она видит блеск подвески Рейниры, зацепившейся за один из зубов. А Эймонд кричит и она краем уха разбирает своё имя. Он кричит ей бежать, пока тварь не съела её и она кричит в ответ, потому что чудовище уже подобраться к нему как можно ближе. Она просыпается с истинным криком в своей кровати на Драконьем камне, находя вокруг лишь удушающую темноту. Сейчас она далеко и не может вот так просто вскочить с кровати и пронестись по знакомым тайным ходам, чтобы не заметили, в спальню Эймонда. Не может забраться к нему под одеяло и прошептать, что ей страшно одной, прижавшись ближе. А он понимает, потому что не в первый раз уже приходит и цепляется руками за него. А Эймонд обнимает в ответ и шепчет что-то невразумительное, успокаивающее о том, что никаких чудовищ, кроме него, здесь нет. А он её никогда не тронет и никому иному не позволит. А Висенья лишь утыкается заледеневшим, мокрым от недавно пролитых слёз носом ему в грудь и прошепчет, что никакой он не монстр. И что любит его, прежде чем заснуть. "Не услышал" - успевает подумать, прежде чем окончательно провалиться в сон, но он всё прекрасно слышал. И вновь подумал, что тоже любит и мир до основания разберёт, лишь бы она с ним осталась. Но вот её отбирают и он не знает как ему существовать. Думает, взлететь на Вхагар ввысь, забрать Висенью и куда глаза глядят, только бы вместе. Но она пишет письма, уверяя, что всё хорошо и он отвечает тем же, потому что не хочет тревожить. А она хочет вскочить на Арракс и полететь к нему, обратно, но не может. Боится. В тот раз он выкинул её из седла и если бы не Джейс, то сейчас она была бы уже пеплом, развеянным по всему Вестеросу, а не лежала здесь на кровати.

***

- А ведь и правда остались. - молвит Эймонд, спустя столько времени вновь заглядывая в родные глаза, никак не имея сил насмотреться. И глаза, которые в их крайнюю встречу наполнялись солью и бесконечной любовью, сейчас источают всё то же самое, только в тысячи тысяч крат больше. А в них пляшут всё те же искорки, на пляски которых он так заворожённо любовался. - Я бы нашла тебя даже через сотни веков, любовь моя. - они прижимаются лбами друг к другу и женские пальцы нежно переплетаются с мужскими. -Отныне и навсегда ты моя, огненная дева. - Он стоит перед ней одетый, но без повязки и чувствует себя полностью обнажённым. Но перед ней не страшно. Не больно. В единственном глазе мелькает столько разных чувств, сколько не было написано на лицах всех людей, когда-либо живших на этом континенте, вместе взятых. С каждым словом руки сжимаются всё сильнее, снова боясь упустить. Будто сейчас кто-то из них начнёт растворяться, словно дым , уходящий в небосвод. "Драконье сердце принадлежит лишь ему одному" - сказал однажды пьяный Эйгон - "Без сердца драконий огонь затухает и обращается в ничто, глупый бездушный камень. Потому что некуда бросаться тем чувствам, топящим это пламя внутри". И сейчас, стоящие посреди комнаты Эймонда, в которую девушка проникла через ход за книжным шкафом, освещаемые пробивающимися через окна лучами закатного солнца, которые разгорались в небе огнём сотен драконов, они переплетали свои руки с человеком, ставших для них всем миром, пока в груди Рождённой пламенем билось два сердца, принадлежавших Одноглазому принцу.