Некоторые особенности поведения морских млекопитающих

Антон устал. Щетина царапает его кожу, когда он, забывшись, проводит по шее рукой — начал с утра брить и передумал, в итоге под подбородком остался островок полусрезанных волосков, не заметных никому, кроме него самого, но ладонь колет неприятно. — Где мои тапки? — раздается голос Арсения — тоже уставший. Они ночуют в доме, в котором снимались — решили не разъезжаться по домам, потому что с утра всем вместе нужно было ехать на другие съемки, и Стас категорически заявил, что он не верит в то, что Сережа объявится там вовремя, поэтому никуда я, мол, вас сегодня после работы не выпущу. Кроме тебя, Поз, конечно. Но тот сходил в отведенную ему спальню, вернулся и сообщил, что, мол, порядок, матрас хороший, звукоизоляция вроде тоже сойдет, а Катя все равно на выходных в Воронеже с детьми. Арсений и тапки — никогда не заканчивающаяся сага, примерно как чайные пакетики от Антоновых чаев, в которые все вечно влипают локтями с размаху и посылают Антону разного рода проклятия. Кто оставляет использованные пакетики на столе, Антон, фу, Антон, сколько можно, Антон. Слушают его виноватое фырчание в ответ и машут рукой. Классика. Как и вечная тоска арсеньевских пяток по белой ткани. «Меня дома приучили ходить в тапках, и без них я вообще не могу», разорился Арсений как-то Стасу на объяснение, но что такое «дома» пояснять не стал. В детстве? В браке? Потом, неизвестно с кем и неизвестно где? Кто его знает, этого Арсения. Антон устал, но помимо усталости в организме бродит напряжение — хочется ласки. Прошлые отношения закончились давно, быстрых интрижек он не заводит — не умеет, и тело изголодалось по тактильным ощущениям. Сегодня его приобнял в процессе съемок Сережа — обычно все бывает наоборот, и Антон сам всех трогает, но когда сам трогаешь, то не то, а тут Сергуль его сжал в порыве, и Антон весь покрылся мурашками. И захотелось, чтобы его трогали еще и еще, но Сережа ничем таким заниматься явно не собирался, и охуел бы, если бы Антон к нему обратился с подобным запросом. Поэтому остаток вечера Антон сам наглаживал свои коленки и крутил кольца, но этого всего, конечно, было недостаточно. Самое обидное в такой ситуации, что даже подрочить-то не поможет. Хочется чужого тепла, чужих рук, и дело не столько даже в сексуальной разрядке, сколько в тупом желании человеческой близости. Антон как-то видел тикток про то, как разные тюлени по-разному воспринимают понятие персонального пространства. Морские котики и морские слоны все наваливаются прямо друг на друга, в то время как обычные серые тюленчики лежат вроде как тоже кучами, но каждый — на расстоянии вытянутого плавника от другого. Так вот, Антон точно был бы котиком, он хочет и трогать, и чтобы трогали его. Будь его воля, он собрал бы всех своих любимых людей и ходил с ними всюду, обнявшись, единой многоногой и многорукой субстанцией. А вот для кого-то вроде Арсения такая идея была бы реализацией настоящего кошмара. Не то, что Арсений совсем не тактильный, нет. Но у него с прикосновениями все сложно. Его можно просто по бедрам бегло погладить, и он дрожит — Антон такое не раз наблюдал и даже ненароком сам бывал инициатором. Но первым обниматься и трогаться Арсений никогда не лезет. И уж точно не хотел бы слепляться с кучей людей разом, бесконечные шутки про гэнгбэнг — не в счет. Почему Антон думает про Арсения, непонятно, впрочем, он про него часто думает. Особенно когда тот находится где-то в поле зрения или слышимости. Вот, опять вопит. Чего вопит? — Шастун, ебан бобан! — ого, какой злой. Стоит, руки в боки уперев — в носках, между прочим, значит, так и не нашел тапки. — Это от тебя мокрая лужа в ванной? — А что, лужи бывают сухие? — Поговори мне еще! А на ногах у тебя что? — Антон переводит взгляд вниз — и упс. Он выходил на веранду покурить, торопился и совсем забыл, чью обувь схватил при этом. Поскольку уровень принятия никотина в день жестко теперь ограничен, ему было совсем не до того. — Ну надел твои тапки и надел, что теперь бубнить, — Антон от усталости ощущает себя выброшенной на берег розовой медузой (он как раз в розовом), с дивана в гостиной он уже полчаса как встать и пойти спать не может, и никакой Арсений ему не страшен. Ну, почти. — Я наступил носком в твою лужу, — продолжает бушевать Арсений, — что ты там, член мыл в раковине? Почему пол весь мокрый? — Может, это не я, — Арсений, кстати, прав, но знать ему об этом необязательно. Ну одолела Антона внезапная любовь к гигиене, бывает. — Че ты орешь, Арс? — кричит сверху Сережа, который давно уполз к себе, — спать не даешь! — А ты сам че орешь? — раздается в ответ с другого конца этажа, это уже Поз, — умандили! — Это вы меня все умандили, — злой Арсений — красивый Арсений, чисто объективное стороннее соображение, Антон невольно приоткрывает рот, — у меня мокрый теперь носок! — Ну так сними его. — Тапки мои отдай! Антон сам не знает, какой его дергает черт. — Забери, если сможешь. Арсений смотрит на него неверяще. На самую миллисекунду Антону становится стыдно — он реально такое говорит взрослому человеку? До «старшему коллеге» и «отцу какого-то количества детей» мозг даже не успевает добежать, потому что взрослый человек совершает к нему отчаянный прыжок, и Антон на каком-то полном автомате подскакивает на месте сам и засовывает обе тапочные ноги себе под зад, чтобы достать их было невозможно. Арсений наваливается сверху, и между ними завязывается крайне нелепая борьба. — Завтра вставать в семь, — сообщает Стас, проходя сквозь гостиную и начиная путь по лестнице, — угомонитесь уже. А то я как в детском лагере вожатый! — никто не обращает на него ни малейшего внимания, и он ворчит уже со второго этажа, отыскивая свою комнату, — Арсений, и не стыдно тебе? — но Арсению не стыдно — злобной кошкой он растаскивает Антоновы конечности в разные стороны и выдирает из-под упрямо прижатого к дивану зада одну из тапок. Антон сопит и сражается за последнюю тапку, как будто от результата боя зависит его жизнь — хотя нет, тогда бы он дал Арсению по яйцам или в глаз, а сейчас это все держится строго на уровне «детский сад, тихий час». Так он в шутку дрался с Ирой, когда они возились в постели, не поделив, например, остатки картошки из доставки — стоп, нет, это все уже сворачивает не в ту степь. Но Арсений горячий и гибкий, и каждое его движение посылает поток электричества по измученным от долгого отсутствия прикосновений Антоновым частям тела. В конце концов они попадают в какой-то дедлок — Антон из последних сил придерживает под собой тапку, вцепившись в нее ногтями, а Арсений придавливавает его к дивану и тащит тапку обеими руками с двух сторон одновременно, сжимая Антона в неловком объятии. У Антона мелькает мысль, что тактика Арса слегка контрпродуктивна, но ему так нравится, что тот лежит на нем, что вместо озвучивания критики ведения боя у него издается что-то вроде довольного мяукания. Антон частенько невпопад мяукает, поет, гундит, бубнит и отбивает всякие ритмы, поэтому реакция Арсения на этот звук странная — он замирает и уставляется на него, хотя казалось бы, чего. — Чего, — спрашивает Антон недовольно, ожидая, что сейчас все закончится. — Ничего, — разумеется, отвечает Арсений, — ты что весь зажатый такой? Как бревно. Гимнастикой тебе надо заниматься. — На массаж ему надо, — комментирует сверху Сережа. Видимо, звукоизоляция с этажа на этаж не работает. Или тот нарочно открыл свою дверь, потому что ему стало интересно, что происходит. — В жизни не был на массаже и не собираюсь, — в категорию любимых людей незнакомые массажистки точно не входили, плюс там надо показывать голое пузико, плюс еще и место будет непонятное — а Антон в таких вопросах консервативен, как пень. Сережа постоянно зовет их куда-то в свои любимые сомнительные заведения с эталонными названиями со всеми вариациями кошечек, цариц, экстаза и нирваны, но Антон никогда даже не отвечает на его такие сообщения. Арсений выпрямляется и усаживается на нем, будто на коне. — Шаст, это же не выбор между борщом и жареными улитками, — проницательно говорит он, — это вопрос здоровья. Твои мышцы требуют размятости. — Ну ты разомни их, — рот Антона сегодня сам за себя. Арсений щурится и явно примеривается достать телефон. — Никаких кружочков, — торопливо пресекает эти попытки Антон, — фандомные рейтинги в другой раз будешь прокачивать. — Ты реально хочешь массаж? — поднимает брови Арс. — Простаты, — доносится сверху. — Да заткнись ты, Сереж, — Поз явно не горит желанием во всем этом участвовать, — я спать хочу! — Ну пойдем, — все тем же удивленным тоном говорит Арсений, явно торопясь показать, что ему все нипочем. — Слезай с меня. Позабытая тапка падает на пол. Антон, пошатываясь, встает вслед за грациозным тигром стекшим с него Арсением, выпрямляется во весь рост и потягивается. Мышцы ноют — от возни, от долгого сидения на диване, от тактильного голода, от отсутствия секса — только пожалеть можно, господи, какой он бедненький. — К тебе или ко мне? — Отъебись, — Арсений стягивает носки, комкает их и сует, наконец, свои ноги в вожделенные тапки, — к тебе. — Боже мой, что я слышу, — комментирует не унимающийся невидимый Сережа, — и как я при этом удивлен, словами не передать. — Сереж, я сейчас приду и первым тебя выебу, если ты не прекратишь орать, — невидимый Поз стучит чем-то об стену для верности, — назло всем фандомным ожиданиям, — Сережа ворчит в ответ что-то уже вполголоса, и все, наконец, затихают. Антон с Арсением преодолевают скрипучую лестницу и мышками прошмыгивают в самую дальнюю комнату. — Думаешь, тут ничего не будет слышно? — с сомнением оглядывает Антон деревянные стены, закрыв дверь. Арсений пробует рукой матрас, и, ничтоже сумняшеся, карабкается на кровать, снова скинув тапки. — А ты что собираешься такое громкое делать? — вопрос явно с подъебкой, но Антон начинает немного нервничать. Это ему что, раздеваться? Одно дело в общей раздевалке или гримерке, а другое дело — под пристальным взглядом развалившегося на его кровати Арсения. — Не знаю. Ты сейчас не угораешь? — В смысле? Подъебка исчезает из голоса. Антон думает о том, как давно не оставался с Арсением наедине — повода обычно нет. И как редко слышит этот его тембр — вне камер, вне позерства и выверенности, просто низковатый спокойный голос человека, который не подбирает слов. — Ты серьезно хочешь сделать мне массаж? Антон уверен, что будь в комнате хоть еще один человек, Арс бы ответил «это ты серьезно хочешь, чтобы я сделал тебе массаж», или еще что-нибудь в этом духе. Но вместо этого слышит: — Хочу. Его слегка этим «хочу» оглушает — и после этого он сам не знает, как, но оказывается лежащим на спине на одеяле. Покрывало, розовая толстовка и футболка летят куда-то на кресло. Арсений, приземлившийся рядом снова, садится на колени, пихает его бедром, чтобы подвинуть ближе к середине, и расстегивает ему ремень. — Что… — Переворачивайся. Он слушается, укладываясь на живот неловким морским котиком, и как морской котик же послушно ждет прикосновений. Ремень больно впивается ему пряжкой в живот, и он на секунду просовывает под себя руку, выдергивает его вовсе и отбрасывает на ковер. Прохладные пальцы тащат его штаны вниз, обнажая поясницу и процентов двадцать того, что обнажать в приличном обществе не полагается. — Тебе реально никогда не делали раньше массаж? — Ну Ирка делала, — говорит Антон и прикусывает себе язык. Повисшую паузу можно потыкать палкой, настолько она осязаема. Возьми с пола мой ремень и дай им мне по жопе, думает Антон. Я клянусь, я больше ничего вообще говорить не буду, я зубами буду держать свой язык и никуда не пущу, куда ему не надо. Но Арсений спрашивает, помолчав, достаточно спокойно: — И как, было неприятно? — Было приятно. — А что ты тогда… — В салон не хочу, — нарочито капризно отвечает Антон. Кажется, все в порядке. Он тыкается в подушку, устраиваясь поудобнее, стараясь, чтобы и шея не ломалась, и кислород куда надо поступал. Это оказывается непросто. А как же, интересно, дышат те, кого утыкают носом в кровать в определенные моменты совместного времяпровождения, — в салоне незнакомые тетки. — Можно к мужикам, если тебе такое больше нравится. — Ой, да иди нахуй, — ладони Арсения ложатся на то место, где шея переходит в плечи и слегка там сжимают. Это приятно, так неожиданно позорно приятно, что Антон стонет совершенно однозначным образом. Осекшись, он чуть сжимается, ожидая комментариев из-за стенки, но звукоизоляция, видимо, действительно работает тут горизонтально. Ну, или Поз с Сережей добыли себе беруши. Что поделывают Стас, Денис и еще двое из съемочной команды, оставшиеся ночевать в этом же доме, Антон и представлять не желает. Сейчас нет ничего, кроме нагревшихся от его же спины пальцев, нежно его поглаживающих. Это Арсения-то пальцы, Арсения, у которого основной метод взбадривать коллег перед сценой — молотить им по спине ладонями, точно взбесившийся заяц. Антон затихает, боясь спугнуть момент. Но Арсений, похоже, спугиваться не намерен — наминает его лопатки и шею, как будто всю жизнь подобным занимался. Господи, насколько же это хорошо. Насколько морские котики знают толк в жизни, в тактильности и в обустройстве своего быта. Правда, у них рук нет. А у Арсения вот есть, и пользуется он ими, как боженька, откуда, за что Антону такое тактильное счастье? Почему так хорошо? — Сейчас сяду на тебя, пожалуй, а то мне неудобно так изгибаться. — Да терять уже нечего, садись, — но Антон ошибается, потому что теперь Арсений принимается растирать его кожу между ладонями, будто пытаясь высечь оттуда искры, и это и горячо, и почти больно, и приятно до одури, но в голове включается тревожный звоночек — тело начинает радоваться слишком сильно, и приземлившаяся на него задница совсем не помогает это прекратить. Арсению же все нипочем — трущие движения смещаются все ниже и ниже по Антону, пока не переходят на пресловутые двадцать процентов, и Антон не мычит совсем уже потерянно. Оказывается, поясница — это его… не важно, какая зона. Кто бы знал. — А почему не особо больно, — слюнявит он подушку, — ты же должен узлы мне всякие прорабатывать. На самом деле ему плевать на узлы. Его спина в раю. Тяжесть Арсения тоже ощущается великолепно, а ведь он немаленький. Что ты делаешь со мной, думает Антон. — Может, я хочу запомниться только таким. Чтобы никаких ассоциаций с болью. — Да тебя поди забудь! Арсений хмыкает и чуть меняет свою тактику и прицел. — Ай! Ой! Подожди… что ты там делаешь такое?.. — У меня флэшбэки, — Арсений вытаскивает руки из его штанов и возвращает их на лопатки, — ладно, могу тебе плечи прям всильную размять, если хочешь чтобы эффект был. — Эффекта уже и так хоть отливай, — мрачно сообщает Антон подушке. — Серьезно? — восхищается Арсений. — Покажи. Только Арсений, мысленно качает головой Антон. Только Арсений. — Ничего я тебе не покажу. Иди к себе. Антону ужасно не хочется, чтобы он уходил. Но ситуация приобретает вдруг какой-то совсем опасный оттенок. Сейчас — а может быть еще там, в гостиной, когда Антон решил не отдавать тапки? — А ты хочешь, чтобы я ушел? И снова этот голос не-играющего Арсения. Арсений спрашивает искренне. Антон зажмуривается и, сделав отчаянный вдох, переворачивается на спину. Ахает, когда все та же нехарактерно нежная ладонь сразу ложится туда, где сейчас горячее и тверже всего. Не открывает глаз. Пока не смотришь — не считается. Но разве Арсений Попов может позволить на себя не смотреть? — Открывай глаза, Шаст. Он упрямо мотает головой. Если его продолжат так же гладить… Арсений не останавливается и подается вперед. — Ты тут не добрил под подбородком, что ли? Дурачина. Антон чувствует его дыхание на своей щеке. Он знает, что сейчас произойдет. Его пересохшие губы приоткрываются. Fin.