Ответственность, разделённая на двоих

Холодный взгляд серых, проницательных глаз прожигал сильнее, чем лучи враждебного солнца. Вампир под таким давлением только глаза опускал и руки в карманах прятал, поскуливая в стороне.     До встречи с охотником Валера думал, что сильнее жажды крови уже ничего не будет. Даже смешно становилось, насколько ошибочными оказались эти мысли. С неожиданным появлением старого друга возникла новая жажда, пострашней любой, что он испытывал за всю свою короткую жизнь. Желание дотронуться кончиками пальцев, впиться клыками в загорелую кожу, подчиняться повелительному тону, возмужавшего Лёвы — было куда мощнее любого другого, оно даже пугало, но не отталкивало. Причина его пожизненных мучений сейчас стояла напротив, держа наготове заряженный серебряной стрелой арбалет, не приближаясь даже на жалкий сантиметр, наоборот, отступала дальше, стороной обходила.     Лагунов хотел под ноги броситься, вцепиться так, чтобы Хлопов больше никогда из его дрянной жизни не исчез. Пускай хоть наизнанку вывернет от дурной крови, он бывшего пиявца больше отпускать не намерен. Даже под угрозой своей жалкой жизни не готов снова терять своё драгоценное, всё равно уже мёртв.      Да только одно его неверное движение и уже плохо будет заступившемуся за него Игорю. На себя Валера сейчас плевать хотел, но за Корзухина было страшно, с одной стороны не доверявшие им охотники, вооружённые до зубов, с другой школа, кишащая неизвестным количеством пиявцев.

***

   Хлопов смотрел и не понимал кого он всё-таки встретил: первую любовь, не отпустившую его за три года, или монстра, пьющего кровь живых людей? Все инстинкты кричали бежать от него как можно дальше, но сердце не слушалось. Трепыхалось в груди, как загнанная птица в клетке, рвалось и суетилось при каждом взгляде. Единственное, что останавливало от желания кинуться к нему в объятия и вмазать пару раз по его до одури красивому лицу — реакция вампира на дурную кровь. Лёва хорошо помнит это чувство, как и все до и после обращения, поэтому нехотя жалеет. Какой из него стратилат-убийца? Сидит в углу, как забитый, зашуганный зверь. Такого захочешь убить и то сжалишься, не сможешь.    Он смотрит на него своими глубокими, изучающими глазами и будто насмотреться не может, как на несуществующую картину уставился. Охотника это из себя выводит. Злится, что в ту ночь жив остался, Бога своего спасти не смог, злится, что снова сталкивается с невыносимой болью, которая по ощущениям, от этой тупой ситуации, в сто крат увеличилась.     В штабе с доктором спорит. До последнего защищает, ни один аргумент на упёртого помощника не действует, все слова мимо ушей пропускает.    — На кой чёрт ты этого гада защищаешь? Зрение посадил!? Мне очки тебе прописать? Забудь, что он когда-то был твоим другом. — Валентин Сергеевич ругался, пытаясь достучаться до Лёвы, а тот даже слушать не хотел, только смотрел куда-то в сторону незаинтересованно. — Да пойми же ты, он такой же, как и все кого мы уже успели перебить за три года!    — Он не такой.   — И что, что он сейчас людей не кусает! Где гарантия, что Лагунов однажды не сорвётся и не сожрёт того же Корзухина, который носится с ним, как курица с яйцом? — Доктор уронил голову в раскрытые ладони и провёл ими по лицу,  нервно стягивая кожу вниз.    — Не сожрёт. Я не позволю.   — Ладно, хрен с тобой, баран упёртый, — наконец сдался старший охотник, — теперь это твоя ответственность, делай со своим упырём, что хочешь, но учти, если я хотя бы долю угрозы в нём почую, не раздумывая всажу стрелу меж глаз.    Хлопов лишь хмыкнул на вердикт, выставленный ему наставником. Сам бы так хотел, но знает, что не сможет. Надо будет — на поводок с серебряной цепью посадит, главное, что рядом, под присмотром. 

****

     В квартире холодно, утром никто не вспомнил про открытое окно, не до этого было. Стратилат в одиночестве дрожит на кровати, Игорь довёз его до дома и уехал незаконченным делам. Свежие ожоги от сети охотников издевательски медленно затягиваются, каждая слеза пролитая вампиром жгла сильнее серебра.    — Он чувствовал то же, что и ты сейчас, только ему было в сто раз больнее. Нужно объяснять почему? — Внутренний голос масла в огонь подливает, выводит из себя.  С каждой мыслью постепенно всё вокруг затягивается алой пеленой, казалось он сходил с ума.     Лагунов не выдерживает и в бешенстве кидается на всё, что под руку попадется, обои дерёт и срывает, словно уличный, невоспитанный кот. "Попадёт ему за это от Игоря" — думает он. Да и плевать. Захлестнувшие эмоции сейчас послали здравый смысл куда подальше.  Злится, злится, злится, злится. Нет, он не просто злится. Он в бешенстве.  Доктор увел его. Даже слова вставить не дал.   Совсем немного и сам себе вены грызть начнёт, а толку не будет. Он хоть и не кусает людей, но регенерация, как и у любого другого вампира всё равно присутствует.    Переходит на вопль и дыру в стене оставляет, хочет кресло перевернуть, но звонок в дверь отрезвляет. Неужели Игорь так быстро вернулся? Может, почуял неладное...Знать наверняка он не мог, потерял счёт времени, поэтому поплёлся нехотя к двери.     Хлопов стоит по ту сторону порога и также смотрит, единственное, что изменилось это появление на лице подобия улыбки.      — Пустишь меня или так и будем в гляделки играть через порог? Кто так старых друзей встречает? — Он выжидающе смотрит. Думает, а он чем лучше то, в первую встречу арбалет на него наставил, святой водой облить готов был по первому приказу.     Вампир теряется, испуганно хмурит брови и пятится назад. Охотник заходит в квартиру, осматривается, думает о чём-то, а в глазах ужас читается.  Нет, это бред. Доктор всё равно не прав. Лёву не переубедить. Он тоже так срывался когда-то, это не делает из Лагунова монстра.    Хлопов поворачивается к Валере и медленно достаёт из кармана деревянные чётки, с аккуратно вырезанным изображением человека.   — Оберег от дурной крови, — поясняет он.     Валера молча кивает.     — Лагунов…ты знаешь, я ненавижу тебя…— большая пауза тянется вечно, Валера от неё взвыть готов, — ненавижу также сильно, как люблю. — Хлопов показательно сжимает часть футболки, прикрывавшую сильно бьющееся сердце. Ком невысказанных чувств застрял в горле, голова налилась свинцом, а в глазах застыли жгучие слезы, — Ненавижу и люблю. Слышишь? Почему ты не дал мне умереть тогда? — Хлопов руки в кулаки сжимал, смотрел так, будто ответы в чужих глаза найти пытался, — Я бы сейчас не чувствовал эту боль, она не сравнится с болью от яда Тёмного, растекающейся по венам, испепеляющей всё живое в тебе.     Голубые глаза молодого стратилата въедались в Хлопова до дрожи. Валера хотел кричать, сорваться на нем, сожрать, выпить до дна, впиться клыками в его невозможно красивую, бархатную шею. Глупый, Лёва, глупый. Если бы он только знал, что за него Валера отдал свою нормальную жизнь, стал монстром. Валера стал зверем и тем самым посадил себя на поводок, еще крепче привязавшись к бывшему пиявцу. Никогда, никому, только мой. Мой мой мой.  Валера не отдаст, Валера не позволит. Надо будет — глотку перегрызет за Хлопова.  — Пожалуйста, Лёвушка, — Валерка трясущимся голосом произносит это с такой нежностью, с такой любовью и окончательно теряет рассудок от переизбытка чувств. — Не бросай меня, только не отворачивайся прошу, смотри на меня, — умоляюще твердит он, — Вот он я, перед тобой — твой, преданный, твой ласковый зверь. — договаривает он, всхлипывая.     Лёва подошел ближе, встал почти в упор, протянул и обвил пальцами тонкую шею упыря, сжимая крепче, — Не отпущу, больше никогда не отпущу. Ты на поводке, Валера, и контроль над ним имею только Я.    Вампир плавится под каждым прикосновением своего хозяина, жалобно скулит и хочет подставить живот, показывая свою преданность человеку.  Кусать кусать кусать кусать. Царапать острыми клыками каждый миллиметр такой нежной, тонкой кожи.Слизывать выступавшие капли крови, зализывать каждую рану, оставленную Хлопову.  Проводить языком от шеи до живота, прикусывать, жадно вдыхая каждый сантиметр, не потому что Валере необходимо дышать, неет, совсем нет. Валерке жизненно необходимо насытиться запахом Лёвы.  — Спасибо, что награждаешь своим ароматом мой воздух. — Хочется жадно вдыхать, запоминать каждую мелочь, посчитать каждую родинку на подтянутом теле охотника.  —  Поцелуй меня, — требует Хлопов, а Валера только и рад, от повелительного тона его будто больше размазывает, он хочет и он подчиняется. Впивается жадно в холодные, обкусанные и такие желанные губы, с рыком, сталкиваясь зубами, задыхаясь в длинном, тягучем поцелуе.     Теперь это их общая ответственность до конца жизни. Валера не предаст, Лёва сохранит.