драка

это был теплый летний вечер. первый теплый летний вечер, предзнаменующий конец их весенней юности. что должно случится – случится неизменно, как бы кто-либо от этого не отрекался. — ты был.. замечательным опытом, сатору. губы сугуру тянутся в глупой виноватой улыбке. ему жаль. а у сатору сдают нервы. теряется дар речи, пропадает возможность мыслить. сейчас он не живет, даже не существует. сейчас сатору ничто. — а ты.. он сбивается. хочется головою биться об стенку, бездумно кричать. сатору сжимает кулаки и не замечает, что ногтями пробивает в коже ладоней восьмерку кровавых месяцев, нарушая целостность своего тела. и по пальцам течет, на пол капая, кровь. — ты был для меня всем. кажется сугуру пустил смешок. а его улыбка приобрела иной оттенок. какое-то безумное отчаяние, грусть и безмерная любовь вместе со всем взятым ранее. сатору ненавидит эту улыбку, хотя и никогда не видел ее ранее. он хочет стереть ее с лица его сугуру. хочет, чтобы она никогда не существовала вовсе. ни в каком контексте. и до того, как сузятся зрачки, до того, как в крови поднимется адреналин, а на пол с ладони упадет последняя капля. до того, как он начнет ненавидеть все, что он собирается сделать, сатору бросается на сугуру. толкает в грудь, выбивает из равновесия.

что он творит? он не понимает. не осознает. не мыслит. хватает за шиворот. ладони жжет. что сатору годжо творит?

и со всего размаху бьет сугуру в лицо.

КАКОГО ХЕРА ОН ДЕЛАЕТ?

с ударом в челюсть гето выпадает на секунду, а может и чуть больше, чем на секунду, из реальности. теряет равновесие, спотыкается о собственные ноги и падает навзничь. сатору летит следом. кажется, сугуру смеется. сатору все равно не слышит. лишь бьет того по лицу. бьет опять. и еще, и еще, и еще. пока его руку не перехватывают. сатору словно выворачивается наизнанку. он трепыхается, точно рыба на воздух выброшенная. какие-то предсмертные судороги и безнадежная попытка набрать в легкие воздух. всхлипывает, но слез нет. лбом утыкается в родную грудь. и ему безумно жаль. — стало легче? кажется перед своей фразой сугуру сплюнул выбитый зуб. — нет. — прости. с извинениями сугуру тянет к губам разбитые костяшки его руки. оставляет на них ярко-алый поцелуй, кровавый поцелуй. так нежно сугуру его никогда не целовал. так нежно сатору не целовали вообще никогда. и воздух вновь перекрыт. — я умру без тебя. гето смеется. — я бы хотел, чтобы ты жил дальше. без меня. — да срать я хотел, что ты там хочешь. — сатору, ты уже большой мальчик. справишься. да нихера он не справится. сатору пополам ломает, на части разрывая то ли в реальности, то ли в духовности. — я люблю тебя. сминает в ладонях чужую кофту. сжимает кулаки и веки до звездочек в глазах. сугуру молчит. впрочем, годжо и без того его ответ знает. — мне нужно идти, сатору. годжо сатору не хочет быть «замечательным опытом». годжо сатору хочет быть. хочет быть его прошлым, его настоящим, его блядским будущим. годжо сатору хочет быть рядом с ним, а не где-то далеко. только не где-то отдельно. — прошу, не делай этого со мной. — годжо сатору. родной голос грубеет. это не то, как говорит сугуру. не его сугуру. кто говорит с ним сейчас? — годжо сатору, немедленно поднимись с меня и дай мне уйти. — прошу. не уходи от меня. унижается перед ним, как собака избитая. пресмыкается и подчиняется. как псу верному и положено. сейчас бы только получить заветное «хороший мальчик» да большего то и не нужно. чем дольше в этих тисках находишься, тем слабее решение непоколебимое. тем уйти все сложнее и сложнее будет. но путь, который сугуру своим выбрал, слабости не терпит. он бьет сатору в переносицу. да и тот знает, что то – неизбежно. то было чем-то таким неизбежным как пересечение двух непараллельных прямых в пространстве. однако, такие линии обычаем лишь раз встречаются. прямые же их судеб связались в узел, потуже любого морского. перекатываться по грязной земле, вгрызаясь зубами, впиваясь ногтями, царапая кожу и раздирая ни в чем неповинную одежду. сугуру бьет в переносицу. и сатору все знает. знает, что они оба не правы. да и сложно соврать, будто сугуру не знает этого. гето подымается первым, с усилием сдерживает пинок. вытирает рукавом разбитые губы, смотрит сверху-вниз так презрительно, что плакать хочется. но сатору так и не плачет. а сугуру действительно уходит. это не было ни шуткой, ни розыгрышем. сегодня он действительно уйдет навсегда. годжо подрывается с травы, готовый вновь рвануть следом, но лишь срывается в гортанный рык. сжимает кулаки. — больше никогда… никогда, слышишь?! никогда не показывайся мне на глаза! — прокляни меня, если тебе это поможет. сказал сугуру, даже не взглянув своему единственному другу в лицо. и как просил сатору — больше ему не показывался.