Канун Дня всех (не)святых

♫ girl in red - we fell in love in october Fitz & The Tantrums - Out of My League ♫

'You were out of my league All the things I believe You were just the right kind Yeah, you were more than just a dream

— Арс, ты что, уснул, что ли? Дай пройти! Голос Димки Позова слишком резко и совершенно бесцеремонно вырывает меня из прострации. Поднимаю взгляд на одногруппника, не понимая, в чём дело, и вдруг осознаю, что пара подошла к концу. Чёрт! Неужели я переписывался с Матвиенко все эти полтора часа? Надеюсь, Антон Андреевич не заметил, иначе... — Арсений, можно вас на минуточку, пожалуйста? С опаской поворачиваюсь на источник звука, всё же позволяя Позову, который сочувственно поджимает губы, скользнув по мне глазами, скрытыми за стёклами очков, протиснуться вдоль длинного ряда поставленных вплотную друг к другу парт, и обрывисто выдыхаю, стараясь сохранять невозмутимость. Получается из рук вон плохо. Голос Антона Андреевича вселяет тревогу, смешанную со странным предвкушением, и я невольно ёжусь, дожидаясь, пока группа покинет аудиторию. Нарочито медленно укладываю вещи в рюкзак, закидываю лямку на плечо и, разыгрывая спектакль, улыбаюсь самой обворожительной улыбкой, заготовленной специально для этого преподавателя. — Да, Антон Андреевич, вы что-то хотели? — спускаюсь по лестнице, постепенно подбираясь всё ближе и ближе и пытаясь не обращать внимания на покалывающую, мелкую дрожь в коленях. Твою налево. Слишком очевидно, что он мне небезразличен. Увидел бы меня сейчас Серёга - до старости припоминал бы мне моё неадекватное поведение. — Хотел, — Шастун пилит меня пристальным взглядом, не спеша переходить к сути. Кладёт перед собой руки, переплетая длинные тонкие пальцы с огромным количеством колец на фалангах, так профессионально соблазняя меня своим секретным оружием, и я пялюсь на эту картину, чуть ли не облизываясь. Оказавшись в метре от преподавательского стола, улавливаю аромат его парфюма с нотками сандала и базилика, и уровень серотонина в моей крови начинает расти в геометрической прогрессии, на ходу сталкиваясь с адреналином с оглушительным треском, разрывающим каждую клетку моего организма. — Арсений, я уже две недели жду от вас теоретический блок вашей курсовой работы. Можно поинтересоваться, когда на вас снизойдёт озарение и я наконец получу заветную весточку? Беззлобно закатываю глаза. Вот они - минусы влюбляться в преподов, которые до кучи ещё и являются твоими научными руководителями. Отчитывает, как несмышлёного провинившегося ребёнка. Ещё бы телевизор запретил смотреть и карманных денег лишил. И, вроде бы, должно стыдно стать, но я ощущаю только увеличивающееся с каждой секундой желание отдаться ему прямо на этом столе. Потому что его взгляд - не без укора, конечно, - проходит сквозь меня навылет, оставляя вместо себя полыхающее отверстие. Видимо, конкретно подвисаю, потому что Антон Андреевич расцепляет пальцы и щёлкает ими прямо у меня перед носом, вынуждая вздрогнуть. Виновато лыблюсь и, дабы продемонстрировать уверенность в себе, убираю ладони в карманы брюк. Со стороны это, наверное, выглядит слишком нахально, но именно этого я и добиваюсь. — Напишу, Антон Андреевич, не переживайте. Ну нет. Слишком фамильярно вышло. Шастун хмурится, рвано, беззвучно выдыхает, ненадолго отводит взор, блуждая им по пустому кабинету, и лишь спустя пару-тройку секунд возвращает на меня свои пронзительные зеленовато-серые глаза. Автоматически замечаю расстёгнутую верхнюю пуговицу на его бежевой рубашке, чуть приоткрывающую мне обзор на его бледную шею, и молю всех существующих Богов, лишь бы Антон Андреевич отпустил меня как можно быстрее. Иначе напряжения не выдержу ни я, ни мои штаны... — Последний раз предупреждаю вас, Арсений, — произносит он вкрадчиво, будто нарочно растягивая слова, и я таю от его пониженной, томной, немного пугающей, но чересчур будоражащей интонации, — если за выходные теоретический блок не будет готов, я отказываюсь когда-либо открывать вашу работу. У меня и свои дела имеются, вас ждать я не собираюсь. Четвёртый курс, в конце концов. Хоть какая-то ответственность должна быть. Я всё сказал. Просрочите дедлайн - проверять не буду. Это понятно? Упорно молчу, изучая его вмиг посерьезневшее, помрачневшее лицо, и чувствую себя самой настоящей обузой для преподавателя, в котором я души не чаю. Жаль только, что за эти выходные ничего написать не выйдет, - пати в честь Хэллоуина в одном из московских гей-клубов никто не отменял. Но лучше Антону Андреевичу об этом не говорить... — Я спрашиваю, это понятно? — его голос снова нарушает повисшую между нами давящую тишину, и я не выдерживаю. — Да понятно! — почти кричу на эмоциях, изо всех сил стараясь запихнуть смущение и адское возбуждение куда подальше. Осекаюсь слишком поздно, когда Шастун со сдержанным удивлением выгибает бровь, будто интересуясь у меня: "Арсений, вы идиот? Или вам просто нравится издеваться надо мной?" — Простите, вырвалось, — бурчу, тут же утыкаясь взглядом в пол. Неловко вышло. Доигрался, Попов, теперь твой ненаглядный любимчик будет презирать тебя до конца дней твоих. Антон Андреевич лишь кивает, чуть мотнув головой, как будто сражаясь со собственными внутренними противоречиями, недоступными мне. Мягко потирает виски подушечками пальцев, разглаживает файл с учебными материалами, и я непроизвольно слежу за каждым его действием, за каждым жестом, за каждым изменением в его мимике. Пауза затягивается, и я без особого удовольствия закидываю на плечо вторую лямку, невербально спрашивая: "Ну я пойду?.." — У меня к вам ещё один вопрос, Арсений. Что с вами случилось? — В смысле? Пялюсь на него в непонятках, пока несчастное сердце остервенело заходится внутри, отбивает чечётку, с неистовой болью ударяясь о рёбра. Это что за интимные разговоры на сокровенные темы пошли?.. — Вы уже третью пару подряд занимаетесь чем угодно, кроме самой дисциплины. Вы прекрасно осведомлены, что я такого наплевательского отношения к своему предмету не потерплю. Особенно от вас, Арсений, — выделяет местоимение и обращение, взывая к совести, и я заламываю руки в локтях, мечтая слинять отсюда. Последняя его фраза мне, безусловно, льстит. Это означает лишь одно: он видит во мне потенциал. Хочет, чтобы я был лучше самого себя. Вот только из-за моих обострившихся чувств к нему у меня уже несколько недель не получается сконцентрироваться. Хоть на стену лезь. — Вас что, МЧП совсем не интересует? Гляжу на него, как на дурачка. Да это единственное, что меня интересует. Эх, знали бы вы, Антон Андреевич, что, если бы не вы и ваши дисциплины, я бы ещё на первом курсе отчислился. Вслух я этого, разумеется, не произношу. Узнай он, что он мне нравится, - не постесняется за шкирку выкинуть меня из аудитории, как облезлого котёнка. Всем известно, что натурала натуральнее Антона Андреевича во всём вузе днём с огнём не сыскать. Тут меня мой гей-радар точно не подводит. Даже семидесятипятилетний кряхтящий Семён Григорьевич, читающий лекции по судебному праву, - и тот под вопросом. В гетеросексуальности Антона Андреевича я, к собственной досаде и дикой радости нескольких моих одногруппниц, уверен на тысячу процентов. Да и вообще, иногда мне кажется, что Шастун святой. Не думаю, что он когда-то пил, матерился или домой возвращался позже одиннадцати вечера. Интересно, предложи я ему - чисто в качестве эксперимента - посетить Halloween-Party в одном из гей-клубов, какого масштаба был бы ядерный взрыв?.. Начинаю глупо лыбиться собственным мыслям, сам о том не подозревая, пока Антон Андреевич резонно не уточняет: — Я сказал что-то смешное? — Нет-нет, я просто... — мечтаю влепить себе затрещину, а после этого - безвозвратно провалиться сквозь землю прямиком к ядру нашей планеты. Молодец, Арс. Тебе бы курсы анти-пикапа вести. Так и вижу это зазывающее название: "Научим заставлять симпатизирующего вам человека ненавидеть вас за две минуты тесного общения". Как истинный специалист в этом деле, я бы, наверное, неплохо заработал... — Простите, Антон Андреевич, я... Он прерывает меня коротким взмахом руки, и я тут же послушно затыкаюсь, словно собачонка, среагировавшая на команду: "Молчать". — Не утруждайтесь, от вас не требуются никакие оправдания. Идите, Арсений. Не ставьте ни себя, ни меня в ещё более нелепое положение. Не имею ни малейшего понятия, о чём говорит Шастун и что он имеет в виду, но скомканно прощаюсь и ретируюсь со скоростью пули, практически с грохотом захлопывая за собой аудиторную дверь. Сейчас бы, как в какой-нибудь романтической мелодраме, прислониться спиной к этой самой двери, зажать руками рот, сползти вниз, усевшись на холодный пол, и заорать в себя. Потому что это невыносимо. Знал бы Антон Андреевич, что он делает со мной, моими мыслями и моим телом, собственноручно создал бы петицию, запрещающую мне появляться на его парах. Тихо, почти неслышно вою от разочарования и никак не могу сообразить, куда девается всё моё самообладание, когда я остаюсь наедине с этим человеком. Со сколькими парнями и мужчинами я ни встречался и ни спал, ещё ни с одним так поджилки не тряслись и бедное сердце не разгонялось до такого отчаянного ритма, начиная отжигать в каком-то бесовском танце. Делаю осторожный шаг в сторону лестницы, с трудом переводя дух и успокаивая кровавый орган, с шумом сотрясающийся в грудной клетке, и натыкаюсь на Серёгу, который от неожиданности едва-едва не расплёскивает кофе из автомата на первом этаже. — О, какие люди! — хмыкает Матвиенко и протягивает мне один из пластиковых стаканчиков с тёмно-коричневой бурдой, мало похожей на кофе. — Я тебе два раза звонил, успел уже в пекарню сгонять. Ты где был? — Телефон на беззвучном, — отвечаю я, вместе с другом поднимаясь вверх по лестнице в зону отдыха, чтобы провести там весь обеденный перерыв. — Шастун докопался. Требует первую главу курсача. А у меня из имеющегося - только титульник, — отпиваю кофе, морщась от горечи и чуть ли не плюясь. Ну и мерзость! — Ты тут нос не вороти! — мгновенно заводится друг, кровью и потом выбивавший право на этот самый кофе у толпы голодных студентов. — У меня сахар есть, — он выуживает из барсетки полосочку сахара, припасённую с последнего похода в McDonald`s, и я благодарно киваю, не надеясь, правда, что это хоть как-то спасёт положение. — Пиздец тебе, братан, — Матвиенко толкает массивную тяжёлую стеклянную дверь, пропуская нас в другое крыло длинного коридора. — Моя научрук меня в этом году ещё ни разу не трогала. — Я не знаю, когда писать ему этот теорблок! — ною, с удовлетворением отмечая, что кофе всё-таки стал чуть лучше. — В эти выходные никак, ну сам понимаешь. Не могу я пропустить эту тусовку... А Антон... Он ещё так смотрит, знаешь... испытующе? Аж мурашки, блять. Ну и как после такого прийти с двумя жалкими строчками?.. — Да, Арс, втюриться в препода - это сильно, — Серёжа хрипло смеётся, на что я лишь с наигранной обидой фырчу, зная, что друг меня ни за что не осуждает. — Плюсов примерно ноль. Шастун твой - мужик неплохой. Жаль только, что он ебёт тебя только с курсачом. — Серёг! — мгновенно взвинчиваюсь я, замечая стайку своих одногруппниц, бредущих, перешёптываясь, нам навстречу. — Можно как-то потише? — Да по тебе видно, что ты на своего Антона Андреевича слюни пускаешь, — Матвиенко ловко уворачивается от моего кулака и мастерски отскакивает в сторону, едва ли не делая реверанс и только чудом удержав в плотно сжатой ладони свой недокофе. — Кстати. Насчёт тусовки... — я слышу, как он мнётся, и напрягаюсь. Неужели он не хочет идти со мной? — Я уже не знаю, стоит ли ехать. — Что? Почему? — моё настроение тут же резко падает, словно пловец с трамплина прямо в обрыв, в котором нет воды. — Не кипишуй, чё ты. Никого из наших знакомых там точно не будет. Оттянешься, отдохнёшь, выпьешь. — И поеду домой в гордом одиночестве, потому что ты опять кого-нибудь подцепишь и вернёшься под утро! — восклицает друг, делая глоток тёмно-коричневой бурды и прилагая все усилия, чтобы не сморщиться самому. — Подумаешь - перепихончик с каким-нибудь красавчиком на одну ночь! Это Halloween-Party в Night City Hall, детка. Я точно не устою. — Фраза получается слишком громкой. Не настолько, чтобы её услышали ребята, расположившиеся в зоне отдыха за перегородкой. Но настолько, что проходящий мимо Антон Андреевич, возникший буквально из-за наших спин, едва не роняет свой дипломат и на миг оборачивается на меня, вопросительно и почему-то очень многозначительно хмурясь, но тут же отводит взгляд, скрываясь в помещении, служащем кафедрой. Я резко торможу, хлопая глазами, пока Серёжа рядом со мной заливается бесшумным хохотом, норовя свалиться на колени. В какой-то момент его прорывает, и хохот из бесшумного превращается сначала в едва различимый, а потом гулкий и безудержный, словно перед ним только что выступили с наиталантливейшим стендапом. — Ну ты даёшь! — он утирает выступившую в уголках глаз влагу тыльной стороной ладони и, схватив меня за рукав зелёной толстовки, тащит подальше от этого рокового места моего невыносимого унижения. — У тебя дар перед ним позориться. Проводи курсы анти-пикапа. — Уже думал об этом, — угрюмо отвечаю я, пропихиваясь в зону отдыха и со стоном роняя свою тушу в кресло-мешок, поднимая над собой слой пыли. Серёжа только продолжает посмеиваться, кажется, ничуть меня не жалея.

***

Подвожу глаза чёрным карандашом и довольно рассматриваю себя в зеркало. Белая рубашка с рюшами, идущими от воротника, в каком-то пиратском стиле, искусственный кровоподтёк у уголка губ, накладные клыки и аккуратно собранные по бокам тёмные волнистые волосы. Печально, что Шастун этого не видит. Даже он со своей тысячепроцентной гетеросексуальностью не сдержался бы. — Ну хорош, хорош, — Серёга спрыгивает со своей кровати и легонько, шутливо ударяет меня по ягодице, присвистнув. — Домогаешься, да? — ухмыляюсь, искренне радуясь тому, что мне всё же удалось уломать Матвиенко пойти со мной. Вдруг повезёт, и Серёга тоже найдёт себе кого-то в визжащем и танцующем столпотворении людей? Мельком оцениваю прикид друга: простенькая серая футболка с надписью "Your horny werewolf" (которая, кстати, заставила меня расхохотаться до слёз), нарисованные мной ссадины на лице и взъерошенная, укреплённая пенкой шевелюра, которая, по моему скромному и совершенно ненужному Серёге мнению, выглядит больше забавно, чем привлекательно. — Домогаюсь. Пока могу, — Серёжа играет бровями и бережно, как-то по-отцовски расправляет непроглаженную складку на моей рубашке. — А то сейчас в клуб приедем - и всё, друг мой дражайший будет нарасхват. Хотя знаешь, — он ещё раз окидывает меня взором, задержав дыхание и хорошенько присматриваясь к каждой мельчайшей детали, — я даже не против, если домой ты сегодня уедешь не со мной. Даже грустно будет, если такая великолепность задаром пропадёт. Неподдельно улыбаюсь ему своими накладными зубами, чувствуя, как слегка саднят щёки и дёсны, абсолютно не привыкшие к таким манипуляциям. Снова бросаю взгляд в зеркало, подмигнув самому себе и Матвиенко, притаившемуся сзади, и, вдоволь налюбовавшись своим отражением, выуживаю из кармана бежевых зауженных брюк телефон. — Вызываю такси?

***

Таксист провожает нас обоих, выскакивающих из машины, каким-то пасмурным недоверчивым взглядом, но ничего не говорит. Удивительно. В прошлом году, когда мы ехали на похожее мероприятие, какой-то пожилой мужчина выкинул нас из машины за километр до нужной локации с наглой усмешкой и словами: "Аривидерчи, пидоры!". Серёга тогда жутко обиделся. Если бы я его не успокоил, он бы, по видимости, побежал бы за автомобилем, догнал бы этого никчёмного водителя и отработал бы на нём все свои навыки тхэквандо. Моросит какой-то промозглый дождь, неприятно проникающий под плотный пиджак, под ногами - липкое жидкое месиво из воды, грязи и постепенно увядающих листьев. Серёжа, семенящий справа, то и дело беспокойно встряхивается - то ли от нервозности, то ли от холода, то ли от алкоголя, который мы заранее влили в себя для храбрости и для того, чтобы нас без вопросов впустили в клуб. Охранник-вышибала встречает меня чуть ли не дружескими объятиями - естественно, за последние несколько месяцев я стал здесь завсегдатаем, - и крепко жмёт руку Матвиенко, пребывающего в каком-то коматозе, пропуская нас внутрь. Басы тут же ударяют по барабанным перепонкам, следуют за нами по полу, отслеживая каждый наш шаг и тяжёлыми звуками рикошетя от стен, свисающие с потолка тыквы с прорезанными чертами лица, пауки и привидения, люди, напялившие самые разнообразные, броские и вызывающие костюмы, привлекают наши взоры, добавляют атмосфере привкус какой-то таинственности, и я дико, почти по-детски восторгаюсь тому, что решил сходить на вечеринку в честь Хэллоуина. Красочные блики летают по залу, останавливаясь то на одном человеке, то на другом, танцующие фигуры ломаются и преломляются в рваном освещении, диджей, переодетый в дьявола, выкручивает музыку на полную, и толпа орёт, качая головами в такт треков и чуть ли не снося своей энергетикой весь танцпол. Я не успеваю сориентироваться, как Серёга бесследно исчезает из моего поля зрения, тонет где-то в людской гуще, но через пару секунд я уже обнаруживаю его, отрывающегося недалеко от сцены рядом со всеми, в компании двух парней в образе призраков. Вот он - тихий омут, в котором черти водятся! А ведь даже идти сюда не хотел... Пробираюсь сквозь народ, чуть ли не раздвигая тусующихся людей руками, и не останавливаюсь, пока не оказываюсь в самом центре событий. Да, может быть, слегка нарциссически, но что есть, того не отнять. Какой-то симпатичный парень в костюме Джокера тут же присоединяется ко мне, я ловлю на себе сразу несколько восхищённых, завистливых взглядов и охотно начинаю танцевать с ним, чувствуя, как постепенно становится жарко и слишком хорошо от музыки, духа вечеринки и алкоголя. — Как зовут? — я не слышу Джокера из-за расшатывающих помещение битов, но умудряюсь прочитать его вопрос по губам. — Арсений! — пытаюсь переорать песню, не переставая танцевать, и вижу, как Джокер кивает мне в ответ. Не знаю, правда ли он понял меня или только прикинулся. В общем-то, всё равно. — А тебя? — показываю жестами и слегка опешиваю, когда Джокер одним шагом приближается ко мне, разглаживая рюши на моём воротнике. — Егор, — почти шепчет он мне в ухо, наклоняясь ко мне, и его горячее, отрывистое дыхание опаляет мне кожу, вызывая предательскую дрожь и чувство какой-то безотчётной эйфории. — Хочешь коктейль, Арсений?.. — Не откажусь, — не знаю, для чего я это делаю. Обычно я совсем не доверяю подобным предложениям, особенно наслушавшись историй о подсыпанных в напитки наркотиках, но Егор кажется... надёжным? Возможно, я пожалею об этом утром. Возможно, я пожалею об этом уже через пару часов. Но думать об этом сейчас я не в состоянии. Егор заговорщически кивает, в тот же миг удаляясь в сторону бара, и я, не чувствуя тела от накрывающего меня кайфа, нахожу в себе крупицы здравого смысла, чтобы выцепить в толпе Серёжу и предупредить его, где я буду и с кем. Но едва я обнаруживаю Матвиенко всё на том же месте, как свет в зале неожиданно гаснет полностью, по максимуму заглушая даже разноцветные огоньки, и диджей рокочущим басовитым шёпотом произносит в микрофон: — А теперь самое время найти себе партнёра на ощупь. У вас три минуты. Время пошло!!! Я слегка злюсь на такой интерактив, слишком ясно осознавая, что либо я потеряюсь в этой густой тьме, либо мне отдавят ноги, либо я сольюсь в неприемлемом танце с каким-нибудь незнакомцем-извращенцем, полностью упустив Джокера-Егора из виду. Сетую на сложившуюся ситуацию, чисто интуитивно пропихиваюсь вперёд и тихо извиняясь перед людьми, на которых ненароком наткнулся, механически продолжая пританцовывать, и вдруг внезапно останавливаюсь, уловив в какофонии ароматов какой-то особый, отдалённый и смутный, терпкий и сводящий с ума, но до чёртиков знакомый. Что это? Сандал? Базилик?.. — Да ладно, быть не может, — у меня аж глаза на лоб лезут, когда шестерёнки в моих мозгах начинают работать с удвоенной интенсивностью. Да нет, Арс, это всего лишь триггер на запах. Неужели ты считаешь, что только один-единственный человек на этой огромной планете - да даже в этой Москве! - имеет право использовать этот парфюм?.. Не отдавая отчёта своим действиям, ведомый каким-то тревожным, проникающим в меня, как бесплотный фантом, предчувствием, я, не веря ни в какие чудеса, протягиваю вперёд руки, пока они не упираются во что-то твёрдое. Мой негласный партнёр, кажется, ничуть не растерявшись, позволяет мне встать ещё ближе, и моё обоняние вновь улавливает этот до хрипоты привычный аромат - настолько отчётливо, что сердце вновь заходится в бешеном, ненормальном ритме. — Считаем вместе, включаем свет и оцениваем свой улов! — вопит диджей, чуть убавляя громкость музыки. — Пять, четыре... Мысли в моей голове носятся с библейской скоростью, сменяя одна другую, перемешиваясь, спутываясь, сбиваясь, сталкиваясь, и я ощущаю, что я весь вспотел, что меня трясёт, как в лихорадке, и колошматит в чужих руках, сжимающих мои предплечья с такой силой, что я чувствую приятную тягучую боль. — Три... Два... Один!!! Кому же повезло больше?! — первые мгновения свет нещадно слепит глаза, и я с огромным трудом разлепляю их, чтобы увидеть перед собой знакомое невозмутимое лицо и едва не рухнуть в обморок. Мой новоиспечённый знакомый Джокер тут же отходит на второй план, а затем - и вовсе испаряется из моего сознания. Из моего сознания испаряется всё. До единой крошечной мысли. — Антон Андреевич?.. — почти воплю и тут же замечаю, что от зашкалившей паники, приправленной экстазом, напрочь потерял голос. Изучаю его расплывшиеся в улыбке губы, лукавый взгляд потемневших зелёно-серых глаз с отблесками софитов, уже не заботясь о том, что весь содрогаюсь от эмоций, и с безумной страстью всё сильнее и сильнее вцепляясь в его руки, хотя это и неправильно. — Как вы... Как вы здесь оказ... — Маркетолог из вас, Арсений, лучше, чем юрист, — театрально оскорбляюсь, ахая и прикладывая ладонь к сердцу, отплясывающему в груди аргентинское танго. — Вы так сие мероприятие на весь коридор разрекламировали, что я просто не смог позволить себе его пропустить... Краснею от пят до кончиков волос, благодаря небеса за то, что световые вспышки не дают моему собеседнику этого заметить, и отвожу взор, стараясь подобрать слова, чтобы не выглядеть полнейшим идиотом, и переваривая всё происходящее, потому что события последних нескольких минут не укладываются у меня в голове, и мне кажется, будто всё это - лишь красивый, но эфемерный сон, который растает с наступлением утра. Антон Андреевич наблюдает за моими душевными метаниями несколько мгновений, а потом вдруг дотрагивается до моего подбородка пальцами, чуть надавливает, вынуждая посмотреть на себя, и сосредоточенно сверлит меня любопытным взглядом. — А я даже не сомневался, Арсений, что вы - самый настоящий вампирёныш. Всю кровь из меня высосали, — он невесомо очерчивает мой искусственный кровоподтёк, а я не удерживаюсь и улыбаюсь во все тридцать два, обнажая клыки, и Шастун задерживает свой взор на моих губах, закусывая щёки изнутри. "Давай же, сделай первый шаг, ну же!" — вопит моё подсознание, но я прекрасно понимаю, что ещё слишком рано, и только окидываю глазами самого Антона Андреевича, разглядывая его костюм. — А вы, Антон Андреевич, ну ничем не отличаетесь от зомби. Все мозги мне проели. Серьёзная, сконцентрированная маска окончательно исчезает с его лица, уголки его рта ползут вверх, и я клянусь себе, что я впервые вижу его таким - расслабленным, внушающим умиротворение, дарящим какое-то чувство уюта, непохожим на закрытую дверь, в которую я несколько лет стучусь, не имея возможности пробить все замки и цепи. Эта дверь словно распахивается передо мной, впуская в другой мир, до этого момента незнакомый мне, и где-то в сердце этого мира я нахожу то, что так давно искал, - дом. Антон Андреевич словно угадывает мои мысли. В последний раз заглядывает в мои глаза, будто задавая простой вопрос: "Да или нет?" Мои глаза с торжеством отвечают ему: "Да". И одно короткое слово из двух букв, даже произнесённое невербально, становится точкой невозврата. Спусковым крючком. Он наклоняется ко мне так быстро, что я даже не успеваю вдохнуть, и накрывает мои губы своими. Зарывается в мои волосы, оттягивает их, углубляя поцелуй. Я даже через рубашку ощущаю, как он едва-едва царапает мою спину, и меня уносит в какие-то далёкие края наслаждения, и я с упоением, бьющим фонтаном, отвечаю на этот глубокий, настойчивый, совершенно развратный поцелуй. Поцелуй со своим преподавателем, на которого я бессовестно глазею и которого я бесстыдно хочу вот уже четвёртый год. — Ант... Антон Андреевич, я... я... — я задыхаюсь, но не от поцелуя - его мне бесконечно мало, - а от переполняющих меня чувств, бурлящих, как магма в жерле вулкана. — Я хочу сказать, что вы... — он нехотя разрывает поцелуй, позволяя мне завершить свою импровизированную любовную поэму, и я дышу так глубоко, что моя грудная клетка ходит ходуном, а сердце носится внутри неё на таких скоростях, что из него вполне можно было бы сделать вечный двигатель, — что я... в общем, вы давно мне нравитесь. Боже... Я... я рассеянный именно по этой причине. Я не могу сосредоточиться, но я никогда не хотел, чтобы это отражалось на учёбе, мне нужно быть лучшим... лучшим... для вас, потому что, когда я смотрю на вас... — эти слова вырываются из меня слишком быстро, мне становится нестерпимо жарко, и щёки наливаются пунцовым цветом, — весь мир замирает и я остаюсь один на один со своей влюблённостью, и я... Прячу лицо в ладонях, резко отворачиваясь и осознавая, что звучу более чем глупо, что каждое моё признание до одури импульсивно. Чёрт. Что он только подумает обо мне? И с чего я вдруг решил, что могу так разоткровенничаться перед ним? Хочется расплакаться, как ребёнок. Лишь бы только он не посмеялся надо мной, не втоптал мои чувства в землю... — Ну чего ты, — только произносит Антон Андреевич, переходя на "ты", осторожно касаясь меня своей тёплой окольцованной ладонью, и чуть подаётся вперёд, сжимая меня в таких желанных объятиях, которые тут же становятся мне отдушиной. На которых тут же клином сходится свет. Которые превращаются для меня в новую маленькую, но свою собственную Вселенную, полную звёзд и метеоров. — Нечего здесь стыдиться, — он аккуратно гладит меня по голове, как бестолковое дитя, берёт за руку и неторопливо, словно боясь, что я споткнусь или навернусь где-нибудь, ведёт меня всё ближе и ближе к выходу, не отпуская моей ладони до тех пор, пока мы не оказываемся на улице. Снаружи пахнет сыростью, мокрой пожухлой травой, сандалом, базиликом и немного какой-то наивной радостью, а ночная прохлада почему-то оплетает меня успокаивающим, уютным коконом, когда Антон Андреевич подводит меня к своей машине, вынуждая присесть на капот. Смотрит на меня так, словно я - самое большое сокровище в его жизни - или мне только кажется? - и упирается руками в автомобиль по обе стороны моих бёдер. Невольно вздрагиваю, когда он закусывает губы, словно борется с внутренним желанием признаться в чём-то. И, видимо, внутреннее желание побеждает. — Ты мне тоже симпатичен. Давно, — в моей душе вспыхивают салюты, и я давлюсь своим восторгом, нервно задирая рукава рубашки и даже не парясь о том, что оставил свой спасительный пиджак где-то в клубе. — Ты чертёнок, Арсений. Порой я не могу контролировать себя, когда ты рядом... Я мог бы признаться тебе в этом ещё на втором или третьем курсе, но... сам понимаешь, субординация. Приходится держать дистанцию и оставаться бесстрастным, как бы тяжело это ни давалось. Преподаватель и студент - так себе тандем. Согласись? — Не соглашусь, — затыкаю его поцелуем, вынуждая его чуть согнуться и положив ладони ему на плечи, и он с готовностью целует меня в ответ, обхватывая моё содрогающееся тело, стискивая с каждым мигом всё крепче и крепче, пока во мне не остаётся кислорода от его напора. — Сегодня какой-то Канун Дня всех несвятых, не находите? — довольно усмехаюсь, против воли отрываясь от него. Убираю с его лба его растрепавшиеся русые кудри, не очень-то вяжущиеся с обликом зомби, но так красиво контрастирующие с бледным, как мел, нарочно выбеленным лицом, вкладывая в этот жест столько трепетной нежности, сколько он вообще способен в себя вместить, и без зазрения совести любуюсь застывшим передо мной преподавателем. — Нас бы явно осудил весь универ. И правительство РФ. — Сейчас уже плевать, — жмёт плечами Антон Андреевич, поражая меня своим равнодушием относительно чужого мнения и напрочь ломая устоявшийся стереотип о своей истинной святости, и неожиданно для меня снимает блокировку со своей тачки. Извлекает из бардачка сначала сигареты и зажигалку, поражая меня во второй раз, а потом - свою верхнюю одежду, мягко укутывает меня в своё серое пальто, в котором я, несмотря на совсем небольшую разницу в росте между нами, тут же тону, и закуривает, развеивая беловатый дым по влажному свежему воздуху, насквозь пропитанному любовью и вступившим в свои права ноябрём. — Не знал, что вы курите. — Только когда очень счастлив, — негромко, почти шёпотом поясняет он, делая ещё одну затяжку, и я расплываюсь в широкой смущённой улыбке, обратив свой взгляд к высокому бездонному небу и силясь вспомнить, загадывал ли я когда-то Антона Андреевича, видя падающую звезду. — И давай на "ты". — Давайте. Давай, — исправляюсь, стесняясь своей оплошности, на что Шастун лишь добродушно цокает. Достаю телефон, украдкой отписываясь Серёге, что всё-таки доеду домой один, на что он практически мгновенно присылает закатывающий глаза стикер. Беззвучно смеюсь и не успеваю толком сообразить, что происходит, когда Антон выхватывает ни в чём не повинный гаджет из моих рук и с наигранной строгостью произносит: — Из телефонов своих не вылезаете, молодёжь! Заберёшь после тусовки, — он лёгким жестом убирает мой телефон в карман своего костюма, хитро улыбаясь краешками рта, так, что на его скулах появляются ямочки. — Боюсь, что до конца тусовки не дотерплю. Придется мне вас раздеть, Антон Андреевич, чтобы вернуть свой телефон. Антон подавляет смешок, когда я с фамильярности вновь перехожу на официоз. Долго и загадочно молчит, распахивая передо мной салон автомобиля и пытливо осматривает меня с ног до головы, словно собираясь с мыслями и силами. И наконец разрывает затянувшееся молчание одним заманчивым предложением: — Ну что, Арсений, согласен на перепихон с красавчиком на одну ночь? — мастерски подстёбывает меня, надеясь уколоть моей собственной цитатой, но его попытка вызывает у меня только ироничную полуусмешку. — Согласен даже на несколько ночей, — выдаю ему заранее заготовленный, полностью откровенный и абсолютно искренний ответ, и он блаженно щурится, но вмиг серьезнеет и манерно замахивается на меня, когда я заговорщически добавляю: — Если отстанешь наконец от меня со своей курсовой.