Покуда танцует Смерть

      Он не помнил, в какой момент стал видеть её, она появилась случайно. Однажды просто села за соседний столик и вперила взгляд пустых глазниц в самую гущу людских тел. Астарион заёрзал на месте, подумав, что она может помешать охоте, вырвав добычу из его рук, и ревниво оглядел толпу.       В кабаке был тёмный, грязный пол, залитый дрянной выпивкой и блевотой, и ещё, кажется, засохшей кровью. Скрипели и падали стулья, стучали кружки, пьяный бард елозил смычком по расстроенным струнам, кто-то смеялся, кто-то рыдал, кто-то трахался за ширмой. В нос забивались запахи кислого эля, горького пота и табака.       Астарион вглядывался в череду одинаковых лиц, пытаясь выделить среди них наименее отвратительные, и поглядывал на Смерть за соседним столиком — она выбрала тех же самых? Она всегда забирала красивых и добрых, и он не мог её осуждать, сам же так поступал. Главное — успеть обольстить и увести отсюда какого-нибудь доходягу прежде, чем Смерть столкнёт его с лестницы.       Она неожиданно встала, проскользнула к толпе, вскинула костлявые руки и начала танцевать — неистово, ликующе, первобытно, и в каждом её движении Астарион ясно читал: «Заберу! Заберу! Заберу!». Не кого-то одного и не обязательно этой ночью; она заберёт всех рано или поздно.       Он тогда улыбнулся. Смерть, она не его соперница, напротив, — подруга. Партнёр. А он — её верный жнец. Астарион срывал ростки жизни, относил их Касадору, а там, в мрачной, заставленной безвкусными безделушками комнате, в самом тёмном углу каждый раз стояла, а может, плясала Смерть, пока медленно и мучительно очередная душа уплывала в её ледяное чрево.       Она не будет никого сталкивать с лестницы, но будет терпеливо ждать, пока кто-то сделает это за неё. Не помешает охоте, но будет ожидать её окончания.       Астарион осмотрел толпу. Пристально, насмешливо, равнодушно.       Жизнь — это месиво лиц и тел, какофония голосов и имён. Смерть забирает всех: и красивых, и угрюмых, и богатых, и нищих. Может, и он когда-нибудь станет столь же мудрым и будет уводить в замок Касадора любого встречного, а не как сейчас, стараясь выбрать из многообразия лиц самые приятные. Но милая подруга была права и честна: всех ждёт один конец, одна участь, и ничем эти живые друг от друга не отличаются. Не Астарион заберёт их, так разбойничий нож в узком переулке. Жалеть никого не надо.       Он поднялся с места и подошёл к своей верной спутнице.       Его охота — их совместный танец.       От неё пахло землёй — той самой, липкой и сырой, из которой он с воем и рыком родился вампиром; от неё веяло холодом — тем самым, которым славятся мертвецы; она молчала — оглушающе.       И не обращала на него никакого внимания. Он ей не нужен, и так уже мёртв. А ему с ней было спокойнее. Только она могла его понять.       Покуда рядом танцевала Смерть, его жатва продолжалась.

***

      Астарион хорошо помнит их первую встречу: он чуть не зарезал Тав, а она его в отместку побила. И много потом всего было: и ссоры, и недопонимание, и драки, и едкий, насмешливый смех, и угрозы с манипуляциями.       Но было и другое: горячая сладкая кровь, хрупкое доверие, разговоры у костра, тёплая ладонь на щеке, волнительный трепет в груди, улыбки и блеск в глазах.       Чувство безопасности и защищённости. Спокойствие. Уверенность.       Любовь.       Астарион стоит в тёмном углу, скрытый тенями, и смотрит на залитую солнечным светом комнату. На светящиеся пылинки. На танцующую Тав.       Она, почти нагая, лишь в лёгкой, полупрозрачной юбке, купается в лучах солнца, плавно изгибаясь под мелодию, которую тихо напевает. Тав будто скользит по воздуху, такая тонкая и невесомая.       Астарион зачарованно наблюдает за ней, ловит каждое движение: взмах руки, волной вскинутые волосы, отставленная в сторону нога, покачнувшееся бедро. Тав неспешно крутится, наклоняет голову, и по изгибу её шеи скользят длинные локоны. Астарион знает, как они щекочут кожу, и от воспоминаний об этом по спине пробегает лёгкая волна мурашек.       Её танец в золотых лучах, он как ликование юности, как безмолвная песнь, воспевающая саму жизнь. Быстрая, обжигающая мысль впивается в разум Астариона: нет золота краше, чем золото солнца.       Он, позабыв обо всём, протягивает к Тав руку, и надежда, что порождение ночи исцелит любовь, пробивается сквозь здравый смысл. Но кожу жжёт, и он спешно убирает ладонь. Подавленно смотрит на свою рану, и едкая обида пронзает грудь.       Может, всё это было ошибкой? Может, не надо было прислушиваться к Тав и отказываться от возвышения? Или, может, стоило отпустить её и пойти каждый своей дорогой? Она по эльфийским меркам совсем юна, и незачем ей тратить свою жизнь на тени и ночь, когда её любят солнце и день. Они, конечно, оба ищут способ вернуть ему свет, но…       Астарион поднимает глаза и видит, как рядом с Тав пляшет Смерть. В каждом костлявом движении своей бывшей подруги он ясно читает: «Заберу! Заберу! Заберу!»       Как забрала уже тысячи по его вине. Как заберёт остальных — тех, чьи имена для него не просто набор звуков.       И Тав тоже.       Точно ли, на самом ли деле они оба понимали, на что согласились пойти, когда решили не отпускать друг друга и быть до последнего вместе?       Он не сразу замечает, что Тав остановилась и подошла к нему. Астарион переводит на неё затуманенный мыслями взгляд. На неё — с раскрасневшимися щеками, в ореоле света, такого яркого света. Тав мягко улыбается, снимает с него рубашку, не выходя из солнечного купола, смотрит на него долго и пристально, с нежностью, и прижимается к нему.       Астарион чувствует нагретую солнцем кожу и понимает: она впитала в себя золотые лучи, чтобы ему подарить их недоступное тепло.       Он слышит ритм её пульса, чувствует стук сердца, который эхом отбивается в его пустой груди. Вдыхает запах — такой привычный, почти родной — её волос и тела. Тав никогда не была ни глупой, ни наивной, и уж точно не ей, позабыв обо всём, совершать безрассудства, не думая о последствиях. Её выбор остаться с ним, спокойно и терпеливо смиряясь с его недостатками, был обдуманным и взвешенными, а не сделанным в порыве на пике влюблённости.       Взгляд Астариона блуждает по стенам, и в самом тёмном углу он замечает притаившуюся Смерть, что сверлит взглядом пустых глазниц её спину.       Он прижимает Тав к себе сильнее, почти до боли.       Он её не отдаст. Не сейчас. И ещё долго, очень долго не отдаст. Не позволит.       Пускай костлявая ходит поблизости, пускай поджидает, пускай каждый день заставляет его вспоминать о товарищах, с которыми их объединяла не так давно общая проблема, и думать о том, как они, в порядке ли.       Пускай. Зато теперь ему есть, что терять.       Покуда рядом танцует Смерть, он только ярче чувствует жизнь.