diet mountain dew

Холод пронизывал до костей, не давая возможности придумать ни одной здравой мысли, которая могла бы сохранить ему жизнь. Под ногами были грязные лужи, которые лишь размывали очертания его детского, но уже слишком изможденного лица. Под глазами — тени, а в ушах — бесконечное эхо криков, сливающихся в симфонию головной боли. Призрачные удары и далекие, такие нежные поцелуи и поглаживания по голове. Внутри, где-то глубоко, он чувствует тепло. То ли это мягкие очертания воспоминаний, действующие успокаивающе, то ли он наконец-то достиг того, о чем говорила ему мама, что вбивала в него, надеясь и уповая на то, что сын станет первым, кто так рано сформирует свое золотое ядро. Примет ли мама его теперь? Стала бы она смотреть на него с одобрением? Но в его сознании образы расплываются, а гул в голове не прекращается. Пора возвращаться домой, но что значит дом? Его дом — это не сестра, не мать и отец, играющий роль чужого человека, а маленькая собачья будка, где даже в самую холодную зиму царит тепло и радостный смех, от которого все идет кругом, и приходится принимать горячую, почти обжигающую ванну, чтобы не заболеть и снова не стать разочарованием в чьих-то глазах. Разочарование всегда оставляет во рту ребенка привкус горечи, как будто он взял конфету, такую сладкую, такую манящую, а она оказалась грязной, покрытой слоем пыли и множеством насекомых. Сердце, облитое кровью, преподнесенное на блюдце, которое продолжает биться только в надежде быть съеденным. Цзян Чэн не знает, чем он заслужил такую жизнь. За ним нет никаких грехов, хотя в прошлой жизни, если таковая и была, он полагал, что был не очень хорошим человеком. Но он любил прикрывать глаза, полные непролитых слез и рыданий, которые никогда не вырвутся наружу, и мечтать. Может быть, в прошлой жизни он мог бы быть странствующим заклинателем, благородно погибшим, защищая своих близких. Кому бы воздвигли памятник на небесах, посвятили стихи о храбрости и пожелали всего наилучшего на пути к возрождению. Но, очевидно, это только мечты, ведь он еще живет этой жизнью. Болезненное осознание. Как бы ни старался Цзян, он всегда остается лишь вариантом, не рассматриваемым как выбор. Он другой, немного неправильный, но он не знает почему. Может быть, кто-то забрал у него орган, и поэтому он чувствует себя таким опустошенным? Может быть, в нем зародилось какое-то проклятие, от которого ему срочно нужно встать и отправиться на поиски лекарства? А может быть, эта улица, по которой он идет и не может узнать дорогу, стала настолько холодной, что холод превратился в пекло, выжигающее все внутри? На мгновение стало так безразлично, что страх схватил его за горло, но грудь не сдавило. Цзян Чэнь был бесполезен. Теперь от Цзян Чэня нет никакого проку. Он — ребенок. Он понимает это, но не чувствует себя таковым. Он чувствует грязь под ногтями и видит, как некогда яркая, дорогая одежда фиолетового цвета стала едва узнаваемой. Он не знает, сколько времени он уже сидит здесь, сколько ему еще предстоит просидеть, прежде чем его любимые родители соизволят встать и поинтересоваться, где их сын, который, как щенок, пытался привлечь к себе внимание надеждой, светящейся ярче светлячков. Несправедливо, глупо, абсурдно и еще тысяча синонимов, которые Цзян не может вспомнить, пока его тело медленно сгорает и оставляет после себя…что-то. Что-то, отдаленно напоминающее будущего главу Ордена. Маленького ребенка, который сидит, как беспризорник, поджав колени к животу, и мечтает на мгновения забыться. Он и есть ребенок. Он напоминает себе об этом изо дня в день. Он надеялся, что эти слова будут кем-то услышаны, кем-то поняты. Но почему-то все пошло не так. Его желудок заурчал, выражая потребность в еде. Хоть что-то из того, что было в последние несколько дней. Цзян знает, что может вернуться домой. В любой момент он может пойти к матери, пройти мимо своей комнаты, которая теперь принадлежит чужому человеку, выйти во двор к тренирующимся ученикам и попытать счастья в драке. Но ему восемь. Он не хочет. Он боится шепота, боится темноты, боится боли. Но в ночлежке среди таких же беспомощных уличных крыс Цзян может наблюдать, как солнце садится за горизонт. Как луна освещает путь. Если бы кто-нибудь спросил ребенка, что для него ближе — луна или солнце, Цзян Чэн предпочел бы звезды. *** Первая попытка воровства. Это было труднее морально, чем физически. Даже если его тело было истощено, у него было достаточно тренировок, чтобы передвигаться со сломанными ребрами, разорванными органами и желчью в горле. Истощение — лишь малая часть этого. Он выдержит. Пробираясь по улицам, он заприметил лавку, где стоял очень красивый мужчина с собранными в хвост волосами и хмурым взглядом, который, казалось, прожигал собеседника насквозь. Другой мужчина, пожилой, от которого почему-то становилось не по себе — было ли это от мягкой улыбки, которая в мире Цзяна была чем-то необычным, чем-то неестественным. Красивый мужчина с мечом в руке махнул рукой в сторону булочек, и старик исчез. Цзян Чэнь наблюдал за происходящим. У него не было никаких возможностей подойти и украсть что-нибудь с прилавка. Он снова вспомнил о своей матери, которая всегда была сторонницей честной жизни. Она жила, но не очищала свою совесть. Или пыталась это сделать за счет сына. Сын и сам не знал, какая из этих двух мыслей вызывает у него большее отвращение. Он ждал. Он смотрел, как старик складывает пропаренные булочки в пакет и передает их красивому мужчине, который, нахмурившись, поворачивается и идет прямо навстречу ему. Мама смотрела так же, хотя в ее глазах, одержимых собственными амбициями, было больше ненависти. Цзян Чэнь настолько вышел из себя, что спрятался за угол и изо всех сил побежал прочь. Он — ребенок. Ему хочется тепла, но сейчас он бежит изо всех сил, пока не подкашиваются ноги и не пересыхает горло. Пока внутри не вспыхнет усталость, соединенная со странным удовлетворением. Ему нравилось петлять между людьми, нравилось бежать до боли в легких и слез на глазах. Но есть хотелось по-прежнему сильно, и на следующий день он повторил попытку. В голове заиграл смысл выживания, и, сделав несколько рваных вдохов, он заскользил по переулку, слегка прищурив глаза. Это был не идеальный вариант. У него не было другого плана, кроме как схватить и убежать. Но кто мог его осудить? Обычный оборванец, никому не нужный, забытый, как и все остальные в этой деревне. У него больше нет семьи, и расстаться с тем, чего никогда не было, было проще, чем жить вечной надеждой. Даже если, лежа на сене, он снова и снова предавался мечтам о чем-то лучшем. Он испытывал горечь, чувство вины и, может быть, немного радости от того, что большая часть ответственности была снята с его плеч и сгорела без возможности восстановления. Но он все еще ребенок. Он видит себя в отражении окна и всегда замирает, думая о том, что ему еще рано взрослеть. Что в его возрасте нормально бегать по городу, дергая родителей за рукава ханьфу, и с яркими глазами, в которых отражаются звезды, просить сладость, которая будет ощущаться на языке как фейерверк. Изобилие вкусов, обилие ларьков, где можно выиграть и купить фонарик, чтобы запустить его высоко в небо и унести желание с собой, куда-то за пределы зрения и глаз. Движения небрежные, в голове остались только жалкие желания, когда продавец отвернулся, рывком, на который ушла половина его сил, он ухватил с прилавка яблоко, со всей силы крутанулся и побежал в противоположную сторону. Странно, но погони не было. Никто не бежал и не догонял, словно не понимая, что яблоко только что укатилось у них из-под носа в чей-то желудок. Кислое, но все равно невероятно вкусное. Хотя, голод — лучшая приправа. И все же что-то держало Цзяна в напряжении. Сколько он не был здесь, он видел, как люди пинали детей своими дорогими туфлями, отгоняли их палками, когда те пытались что-то взять. Почему же они не побежали за ним? Почему отпустили его? Заметили ли они его, или все произошло так быстро, что они даже не успели обернуться? Это и есть то, что называется чувством вины? Цзян нахмурил темные брови, положив грязную руку на то место, которое вызывало неприятное ощущение. Как от него избавиться? Что можно с этим сделать? Это было непонятно и от этого даже яблоко переставало быть вкусным. Странные человеческие чувства. Цзян Чэн чаще всего либо ничего не чувствовал, либо испытывал странную смесь агрессии к жизни, которая иногда действительно была не особо контролируемой. Но он хотя бы признавал это. Но вот нашелся бы кто-то, кто подсказал ему, что с этим делать. А до тех пор он ползает по крышам домов, стирает одежду в водоемах, находит растения, которые вполне могут заменить мыло, и делает то, что должен делать. Все происходит на автомате, и Цзян уже забыл, что такое комната. Что значит жить в достатке и что значит иметь что-то большее, чем ты сам способен найти. Разный хлам, ненужные доски, чьи-то ленты. Все это Цзян тащит к себе, ленточки, чтобы перевязать раны, конечно, предварительно отмыв их от грязи. Стога сена, позволяющие устроиться поудобнее и не замерзнуть хотя бы ночью. Иногда приходится искать что-то более существенное. Со временем детские руки покрываются мозолями и ссадинами. Остаются шрамы от острых предметов, брошенных взрослыми, от гвоздей и слишком острых камней. Он сбился со счета, сколько раз жаловался на травы, сколько крови пролил, чтобы понять, что оконическая цендра питается исключительно кровью. Кровь, конечно, стоила того, чтобы посмотреть, как распускается этот цветок, но уж точно не в обычной повседневной жизни, где любая зараза может попасть в рану. Однажды ему это не удалось. Однажды утром, когда одежда высохла, а руки перестали зудеть, Цзян вылез из своей норы и решил исследовать лес. Если повезет, может быть, он наткнется на хижину! Это, конечно, не избавит его от голода, но он давно уже вырос и понимал, что никто ему не поможет. Он сам был виноват в том, что ушел, но больше виноваты были взрослые. Взрослые иногда бывают такими жестокими. Но он не позволяет себе долго думать об этом, предпочитая осторожно пробираться сквозь заросли, напевая детскую колыбельную, которую слышали на улицах от таких же бездомных оборванцев, пытающихся выжить и просящих милостыню. Цзяну помешала гордость. Он не знает, почему, ведь на самом деле ничего плохого из этого не вышло бы. Просто в какой-то момент ему показалось, что лучше умереть, чем слезно выпрашивать пожертвования. Одиночество сказывалось на его моральном состоянии. Цзян говорил все меньше и меньше, предпочитая молчать, чтобы не спугнуть животных. Но выбора не было. Он думает, что если бы не воспитание ударами, если бы не раннее обучение обязанностям бывшего наследника, он бы не выжил. Но вот он стоит, но и ему не хочется говорить слова благодарности. А потом, в какой-то момент, он просто наступает на что-то острое и неприятное, не цветок, но как будто что-то живое, прежде чем его мозг отключился, и Цзян упал на землю, проклиная все, что попадалось на глаза в мире снов. Он почти ничего не помнил, кроме белой одежды и теплых рук, поивших его целебными травами. Кто это был. Зачем он пришел. Прохожий он или нет. Он помог, но вопросов было много, а ответов мало. Может, паранойя, а может, и нет, но иногда ему казалось, что он не один. *** Лю Цингэ, несомненно, заметил, что уличный мальчишка стал более наблюдательным. Затаив дыхание, он краем глаза просканировал местность. Он еще молод, но Лю Цинге уже видит в нем потенциал. Но он не всегда может наблюдать и чем-то помочь. Благо, он не дурак. Хотя, как говорит одна крыса, его эмоциональный диапазон слишком мал для понимания основных чувств, с чем лично Цинге не согласен, он чувствует себя святым покровителем бездомных. — Шиди берет очередное задание в этом городе, — прищуривается на своего собрата Шэнь Цинцю, как будто что-то замышляет. Но в этом он весь и есть. Лю Цингэ старается не морщиться от отвращения, но даже он осознает, что ему трудно сдержать гримасу. — На что ты намекаешь, ублюдок? Лю Цинге вел себя грубо. Он не знал отчего но в этой крысе было что-то противоречивое и отвратительное. Они не могли ужиться вместе. Многие думали что возможно, виной тому было различие тактик и моральных принципов. Одному было не стыдно использовать самые коварные методы, лишь бы в конце концов одержать вверх над противником, другому была ближе честность и ведения боя на равных, где шансы всегда у всех одинаковы. Но Лю Цингэ волнует не столько это, сколько мелочи, которые проскальзывают мимо. Маленькие крупицы, которые когда-либо были замечанны им на протяжении как минимум нескольких лет. Такие мелочи, на которые никто не обращает внимания. То, как изгибаются губы Цинцю, прежде чем он вежливо продолжит диалог с очередным богатым индюком, независимо от того, каков его характер. Просто смотрит на видимость, отказываясь смотреть за богатый вид. В то же время, если мимо пробежит мальчик, для которого в жизни не было большей радости, чем буханка хлеба на день рождения, в глазах Цинцю он будет жалким и не заслуживающим внимания. Лю Цингэ видит, как его взгляд пылает чем-то странным, горячим и обжигающе отвратительным, когда кто-то из учеников поднимается, чтобы похвастаться своими трудами и достижениями, серьезными порывами в учебе. Этот взгляд длится всего несколько мучительных секунд, сжигая все теплые чувства. Это началось еще в далекие школьные годы и продолжалось до сих пор. Здесь не было места двусмысленности, нет. Чувства понимались и принимались. Только Шэнь Цинцю вечно ведет себя так, будто весь мир ему что-то должен. Глава просит быть терпеливее, оправдывая все плохим детством, забывая, что никто из них никогда не был достаточно здоров. Может он наконец обратит внимание на алкогольную зависимость одного пикового лорда? Может посмотрит на синяки под глазами Му-Шиди и попросит учеников не только помочь, но и ценить свою жизнь, чтобы походы к лекарю стали более редким явлением? Нет. Юэ Цинъюань готов покрывать и оправдывать только одного человека. Ци Цинци и Лю Цинге это видели. Они не ненавидели Юэ, но и не сказать что относились к нему с пониманием. Потому что, даже если глава пика Цин-цзин вырос в дерьме, пережил то, чего не пережили другие, это не делает его другим. Ци Цинци всегда опиралась об стол, грустно хмуря брови, выражая свое внутреннее недовольство после встреч с остальными. Так бывает. Иногда ей просто нужно дать подумать, никто никогда не давал ей права выбора. Всегда только слова о будущем и о том, что ёё красота это путь к успеху, что пользоваться и играть с чувствами это нормально. Ни слова о ее работе, ни слова о ее трудах. Всё осталось незамеченным и в конце концов полегло на поле боя, не успев поднять примирительный белый флаг и сдаться, чтобы сохранить хоть часть своего внутреннего достоинства. Они все пропускали мимо ушей, затыкая им рот и не давая вставить ни слова, ведь чем выше человек по статусу, тем больше он имеет возможностей. У них больше рычагов воздействия на более слабых. Закон который пришлось усвоить рано. — Они никогда не примут меня такой, какая я есть. Я всегда буду недостаточно хорошей, недостаточно послушной, недостаточно достойной. Они угрожают превратить меня в рабыню, что же мне делать, Лю Шиди? — слезы навернулись на глаза, и Лю Цингэ, разрыдавшись, упал рядом с ней, обнимая ее и пытаясь скрыть уже свои дрожащие губы и боль в ребрах. Его снова били: те, кто вызывал его на дуэль, превосходя по силе в несколько раз, те, кто заставлял глотать пыль и горечь, ибо отказаться — слабость. Сейчас он ненавидел их всех, продолжая успокаивающе гладить Ци Цинци по голове. Проблема заключалась в том, что на Лю Цингэ с самого рождения не возлагали никаких надежд, и все из-за его смазливого личика и неподходящего телосложения. Он рос слабее других братьев и сестер в семье, и создавалось впечатление, что если дать ему в руки меч, то он развалится на части и рассыпается в пыль. Это было неправдой, но все так любили преувеличивать почесывая языками. Трудно понять, кому верить, а кому нет, поэтому верили тому, что звучало более сюрреалистично. Иногда это выходило за рамки морали, заговоров, а потом и любопытных взглядов, когда он впервые победил старшего ученика. Никто больше не позволял себе смотреть на него снисходительно, никто больше не прикасался к нему, и рано или поздно его начнут превозносить за грубую силу, честную душу и открытый ум. А пока он прижимает к себе Ци Цинци, успокаивающе гладит ее по волосам и напевает себе под нос несентиментальную песенку. Вместе с Ци Цинци они на полчаса погрузились в тревоги и мысли, не имеющие ничего общего с реальностью. Тот день был теплый, очередная изнурительная тренировка, которая должна была пойти на пользу, в тот день наполнилась лишь болезненностью мышц. Больно, неудобно, но головой он понимал, что это значит, что тренировка удалась. Яркое солнце впервые за этот день осветило мрачную жизнь, принесло с собой легкий ветерок, и ощущение, что в воздухе что-то сдвинулось, заставив оторваться от тренировки. Она просто села рядом, ничего не говоря и не воспринимая враждебного отношения Лю Цингэ, просто молча смотрела на усыпанную цветами поляну и позволяла солнечному свету и прохладному ветерку овевать ее. Потрепанная одежда, местами зашитая, ровные черты лица и усталые глаза. На её губах играла лишь улыбка. — Что вы там стоите? Присядьте, Лю Шиди. На улице прекрасная погода. Цингэ нахмурился. — Откуда вы знаете мое имя? — Он мог бы сейчас укорить себя за грубость, но она, похоже, ничуть не расстроилась из-за такого отношения. — Вы ведь и сами знаете, — фыркнула та, — Мало кто здесь тебя не знает, вот я и пришла познакомиться. Ци Цинци очень нравились люди, которые не скрывали своих намерений и прямо заявляли о них. А Лю Цинге нравились люди, которые, несмотря на предрассудки и сплетни, не верили ни в какие, а сначала сами разговаривали с человеком, составляя свое личное мнение о сложившейся ситуации. *** — Ци Цинци, важный разговор! — Он ворвался в её покои, сметая все на своем пути, не обращая внимания на крики остальных учениц. Ему разрешали приходить в любое время и он этим воспользовался. Ци Цинци сидела за низким столиком, доставая талисманы, и даже не подняла глаз, когда дверь, казалось, выбили. — Чем же я могу помочь Шиди на этот раз? — Я собираюсь взять ребенка себе. — Больше ни слова. Но этого было достаточно, чтобы кисть выпала из рук дамы, а глаза расширились. Молчание затянулось, и, поправив рукав, который теперь был испачкан тушью, она окинула его скептическим взглядом. — Ты что, растерял свои последние кусочки мозга на последнем задании? Хотя постойте, да, риторический вопрос. — Она встала из-за стола, подошла к своей кровати и, присев, открыла прикроватную тумбочку и достала оттуда несколько бутылок вина, которые ее ученик получил в качестве платы за уничтожение нежити. Но, увы, пить он не стал, поэтому передал их в руки Ци Цинци. — По крайней мере, мне было что терять, чего не скажешь о тебе. — У него есть семья? — Я бы так не сказал. — Так у него нет семьи? -…я бы так не сказал. Ци невозмутимо опустилась за стол, без колебаний откупоривая бутылку и отпивая из горлышка. Настроение у него было такое же, как и у выпивохи, но, чтобы хоть как-то сохранить лицо, он готов был потерпеть. — Скажите, если я не права. Ты нашел мальчика и решил его забрать? Просто так? — Конечно, нет. — Он сел рядом с ней и отодвинул в сторону стопки бумаг, с тяжелым сердцем понимая, что, когда он вернется, ему тоже придется разбираться с документами, пока пик Ан Дин не сожрал его. — Пока я стоял на площади и выбирал, что бы поесть, я заметил мальчика. Я не придал этому значения, если бы не его глаза. Они были такими жаждущими, ты бы их видела. А потом… — Цинци удивленно подняла бровь — Я просто последовал за ним. — Шиди, преследовать — это плохо. Люди знают о твоих наклонностях? Стоит ли мне что-то предпринимать? Лю Цинге хлопнул рукой по столу под очередным взглядом Цинци, которая молча не осуждала, но и не понимала. Ей и самой хотелось иногда помочь детям, оказавшимся в трудной ситуации по вине или своеволию родителей. Но если собирать всех, кого жалко, или всех, у кого есть потенциал, или всех, кого просто жалко, то любая секта, какой бы богатой она ни была, разорится. Дело не только в том, что на них тратится гораздо больше времени, в плане преподавания писания или чтения. Все дело в том, что пассивный доход любой секты — это не только статус учеников, но и их образ. И никто не хочет прослыть мастером, который набирает бездомных, чтобы они жили на его пике. Нет. Как ни стыдно это признавать, но никто из них не был настолько добр, чтобы портить имя секты или давать надежду людям на улице, что некоторым из них повезет. Тем более что это противоречит указу главы секты. Будьте осторожны, а не то! Он — лидер секты, у него есть уши. Даже в чужих мыслях. Цинци не сомневается. Иначе как объяснить его убийственный взгляд каждый раз, когда кто-то из них двоих в мыслях говорит что-то плохое о его милом, драгоценном Цинцю? Конечно, на их лицах это, скорее всего, написано, но не в этом дело. Все равно это странно, как ни посмотри на эту ситуацию. — Достаточно. Просто у него есть потенциал. — И ты готов ради него пренебречь нервами своих предков? Только если он сможет добраться до вашей вершины и проявить упорство, тогда вы только примете ученика. Или это не так и эта старая дама уже напутала? Ты не можешь вот так просто отказаться от этого. Лю Цингэ скорчил гримасу, словно Шэнь только что плюнул ему в лицо. Цинци разразилась хохотом, прижав руку к животу. — Хотя и ты, и я никогда не испытывали особого уважения не только к предкам, но и к самим традициям. Разве все происходящее — не формальность? Не мне говорить, но если ты действительно что-то в нем нашел, то почему бы и нет? — А мне обязательно с ним разговаривать? — Цинци снова разразилась звонким смехом, изобразив хмурый вид. — Ты должен был сделать это с самого начала. Я серьезно, кто будет наблюдать за ребенком? Какое бесстыдство, Лю Шиди, никогда раньше за тобой такого не замечала. — Ци Цинци! Если ты не заткнешься, я вызову тебя на поединок!