Гарем

— Поверить не могу, что Яга сказал нам разобрать старый склад! — громко простонал Сатору, тем самым в очередной раз меня веселя. Я чуть лукаво улыбнулась. Хихикнув, посмотрела на него, а потом перевела взгляд обратно к себе, вниз, к рукам, где сейчас держала кассеты, потому что раньше, конечно же, не было телефонов, и я сейчас на «десять лет в прошлом», следовательно, совсем недавно только началось такое сильное распространение новейшей техники. А кассеты были в Японии как раз те самые двадцать лет назад ещё вполне в ходу, очень даже в ходу, так что на старом складе именно они и попали мне в руки. Здесь надо сказать, что я, возможно, не впервые держу в руках кассету. Кажется, одна моя бабушка имела такую штуку, правда, совершенно нерабочую и в единственном экземпляре, что я смогла вспомнить только сейчас, найдя эти «исторические» вещи. Но тем не менее это вполне рабочие кассеты, и такой их рабочий и целый вариант держу точно впервые. — На самом деле, это даже на его обычное наказание не похоже, — вмешивается Сугуру, устало вздыхая. Он так и не смог выспаться, так что теперь устало светил синяками под глазами. Сатору ставит передо мной ещё один ящик. Я благодарно киваю, не поднимая головы, и быстренько расставляю кассеты по порядку с датами. Те же, у которых надписи стёрлись, идут в отдельный ящик. Сугуру берёт тот ящик, в котором я копалась совсем недавно, и уносит его к дальним шкафам, чтобы расставить, опять же, по хронологии. — Блять, всё равно оно дерьмовое, — говорит Сатору, и я чуть морщу нос от его странной резкости сегодня. Обычно они не матерятся в повседневной жизни (не знаю, как они разговаривают друг с другом во время своих заданий, но в ближайшем будущем явно узнаю). Видимо, сегодня ночью оба действительно не выспались и потому в таком вот виде срываются друг на друге. Не спорят, а именно срываются, потому что тона у обоих резкие. Тем не менее, это не повод терпеть такую речь. — Сатору, не матерись, — говорю я, поднимая на него чуть более строгий взгляд. Сатору смотрит на меня секунду, вторую, а потом глубоко вздыхает и отворачивается, расправив свои плечи. — Хочу — и матерюсь, — говорит он совершенно неожиданно для меня. — Ты мне не мамочка, Сюэ. Я поднимаю брови и даже с неким интересом смотрю на Сугуру. Тот также недовольно смотрит на Сатору и явно планирует вмешаться, но я успеваю раньше: — Конечно, не мамочка, но я твой друг и требую к себе ответного уважения. — Блять, — говорит Сатору, поворачиваясь ко мне и широко ухмыляясь. — Сука. Ебало. Закрой. — Это ты своё хлебало завали, — перехватывает его взгляд Сугуру, выходя ближе к альфе. Я в это время сижу ошеломлённая. На меня, конечно, не впервые матерятся. И не впервые просят «ебало закрыть». Но чтобы в таком тоне со мной говорил Сатору? И чтобы я позволила так это спустить с рук? Другое дело, что я просто понятия не имею, как на такое вопиющее нахальство реагировать. Сатору, ну, он Сатору, и сейчас он на взводе, поэтому вполне логично, что его поведение более нахальное. Другое дело, что ему не пять лет, и терпеть такое, молча в тряпочку снося вопиющую грубость, я не намерена. Но и что делать — понятия не имею. Спокойно закрываю коробку, расставляя кассеты по дате. После этого перехожу к следующей. Сугуру и Сатору продолжают спорить: — Закрой свой рот, переросток, — говорит Сугуру, всё ещё держа в руках коробку, которую я уже отсортировала. — Сам заткнись, — смеётся Сатору, подначивая. — Или что? Заткнёшь меня? В моих руках стучат кассеты. На парней я особо не смотрю, продолжая заниматься своим делом, и в конечном итоге так сильно погружаюсь в свои мысли, что меня возвращает в реальность резкое падение коробки, которая сильно шумит. Я поворачиваюсь, а потом несколько ошеломлённо смотрю на мятый и старый картон, который Сугуру уронил тогда, когда Сатору выбил его из рук, схватил за школьную форму, заставляя смотреть в глаза, подняв чужую голову ближе к своему лицу. Мы все какое-то время смотрим на коробку, а потом я возвращаюсь к своему делу. Сатору нехотя отпускает Сугуру, фыркает, а потом куда-то уходит, всё ещё оставаясь внутри старого здания. Гето же с виноватым выражением лица смотрит на коробку, после чего начинает собирать всё обратно, но порядок у него явно не тот, что нам нужен, так что мне точно предстоит разобрать её снова. Давлю в груди вздох. Я, вообще-то, не наказана, а просто помогаю с наказанием, которое они сами — вообще-то, даже Сатору по большей части — заработали себе ночными криками. — Давай сюда, я разберу, — мягко улыбаюсь Сугуру, пододвигая к нему другую коробку, уже готовую на вынос к дальним полкам. — Спасибо, — благодарит альфа, вновь виновато улыбаясь. — Извини его. Сатору просто… вспыльчивый. На это я ничего не говорю, только немного натянуто улыбаюсь в ответ на его искренность. В голове у меня сумбурные мысли, поэтому, когда раздаются шаги Сатору и он приносит для разбора новую коробку, никто из нас ничего друг другу не говорит. Я даже глаза наверх не поднимаю, только молча открываю и продолжаю разбирать. Сатору опять уходит. Много времени перекладывание и сверка дат у кассет, их проверка на целостность не занимает, поэтому парни по большей части ходят туда-сюда с коробками. Они точно каким-то образом под это подстраиваются, потому что за всё оставшееся наказание никто ничего друг другу не говорит, и они даже не встречаются рядом со мной. А если сталкиваются в проходе, то просто игнорируют друг друга. Это удивительные долгие, молчаливые два часа взаимного игнорирования при удивительной, слаженной командной работе, когда никто не делает даже лишнего вдоха, шага. Возможно, только лишь я время от времени меняю позу, шурша и тем самым вызывая шум, единственное, что может нарушить тишину. Но я бы при всём желании не смогла так долго сидеть на полу, не шевелясь, так что это в какой-то мере даже логично. В конечном итоге, спустя указанное время коробки заканчиваются. Остаётся только одна, та, где нам троим теперь нужно сделать новые бумажки с датами, чтобы после вернуть их в коробки и наконец-то окончательно закончить наказание. Рядом с ней садится Сатору и берёт ножницы, начиная вырезать прямоугольные листочки маленького размера. Сугуру относит последнюю коробку и садится клеить, нарезая скотч. Я же, как человек с самым читабельным почерком, сажусь записывать и отрывать бумажки, чтобы после передать их Сугуру. Мы молчим. Каждый думает о своём; я по большей части вообще ни о чём не думаю. После слов Сатору в свою сторону у меня вообще никакого настроения нет, и я бы вовсе ушла, но осталась только из-за Сугуру. Он выглядит действительно уставшим, и он не должен терпеть такое скотское поведение Сатору. Тем более в одиночку. Потому что если Сугуру остался бы только с Сатору, то он бы молча сносил все его претензии, не сказав и слова. Дело вот в чём: я не против мата. Вовсе нет. Было бы глупо не просить кого-то из парней не материться в своём присутствии, хотя бы потому что я сама могу одно-другое слово сказать. Иногда случайно, а иногда нет. Вот только есть ситуации, когда матерное слово сильно режет слух, или когда мат лишний, или когда просто не хочешь слышать мат. Сатору мало того, что проигнорировал мою просьбу, так он ещё и матернулся в мою сторону, попросту наплевав на меня и моё мнение. Сугуру на мат Сатору в свою сторону плевать с высокой колокольни. Парни привыкли материться друг на друга и вызывать на бой, чтобы подраться и решить спор силой. Другое дело, что я не такая, как они, и если и есть люди, которым на мат со стороны друзей по боку, то я не причисляю себя к такому типу людей. Мне не всё равно, если на меня матерится один из двух людей, чьё мнение для меня важно. Особенно, когда он просит таким образом «завалить своё ебало». Сатору заканчивает раньше всех, собирая в свои большие ладони мусор. Я подписываю последний листик, кладу его рядом с последней кассетой и закрываю фломастер. Сугуру приклеивает последнюю бумажку, после чего начинает убирать скотч и ножницы, захватив сразу и мой чёрный маркер. Я встаю с пола и потягиваюсь. Тело за это время несколько онемело, и нужно бы его размять. «Надо в спортзал» — лениво думаю я. Обычно парни тренируются друг с другом, а я тренируюсь отдельно. Ну, у нас просто графики не совпадают, да и если буду бегать вокруг них, то могу случайно под удар попасть, так что мои тренировки проходят утром. Потом уроки. Потом я всегда с ними. «Ахуительная терапия» как-то сама собой чаще всего происходила с парнями в одной комнате. Чаще всего даже в их комнате. В их компании, чего уж там скрывать. Но это другой вопрос. Сегодня я в зал не пошла, хотя обычно бываю там каждое утро, но так как Яга назначал наказание парням пораньше, то я чисто символически присоединилась, даже мысли не допуская, что не буду им помогать. Потому что, ну, мы всегда и везде ходим вместе, и это логично. У меня только тренировки по утрам без них, но только потому что и встаю я на два часа раньше, чем они — в пять, а не в семь. А так всегда вместе, поэтому, конечно же, на наказание тоже пошли все вместе. Но сейчас быть рядом с Сатору, после его слов, не хотелось. Я разминаю уставшее лицо. Дело в том, что после предательства со стороны прошлых родителей я мало что испытываю, когда меня кто-то предает, обижает. На меня можно накричать, на меня можно накричать матом — можно просто матом, без крика, как сейчас и сделал Сатору, — на меня можно поднять руку и избить, меня можно обижать и по мне можно спокойно потоптаться. Чёрт, да даже если меня будут домогаться и сексуально насиловать, я вообще ничего не скажу, просто потому что мне плевать. Скорее всего, просто лягу, мыслями уйдя куда-то в свою голову, а потом встану, приведу себя в порядок и сделаю вид, словно ничего не было. Ну, может, разберусь, чтобы больше ничего такого не повторялось, — но это буквально всё. Что бы ни происходило в моей жизни — это часть жизни. В конечном итоге меня встретит смерть, и ничто из этих воспоминаний в моей голове не останется. Они исчезнут, просто потому что не будут иметь реального значения, они никак не делают меня мною. Из-за этого я не испытываю большинство эмоций, что могут испытывать во время жизни остальные: грусть, печаль, обида, раздражение, ненависть. Мне — плевать. Единственные воспоминания, которые имеют для меня значение, это радостные и счастливые, просто потому что это те воспоминания, которые мне дороги и которые дают мне чувствовать себя живой, а не амёбой при смерти. То, что придаёт энергию и смысл не терять, не отказываться от любой формы существования. Потому что только с такими воспоминаниями я что-то чувствую, двигаюсь дальше. Из отрицательных эмоций у меня разве что страх, но даже он выражается не так. Скорее, неожиданность и резкий выброс адреналина в кровь, да и только. Но у меня есть гордость. Эта самая гордость и не даёт мне так просто спустить поступок Сатору с рук — когда он сказал мне в довольно грубой форме взять и заткнуться. Мне не обидно, не жалко, не горько. У меня есть просто самоуважение, и этого вполне достаточно, чтобы воспротивиться такому поступку. Я не заслужила такого к себе отношения, ясно? Да, он может кому-то показаться мелочным, но для меня важна каждая такая мелочь — потому что если допустить хоть одну мелочь, то она своим равнодушием окрасит большую часть моих воспоминаний. Я не для того живу в этом мире, чтобы, пройдя этот круг перерождения, оставить в своей душе только один-два счастливых момента, а потом помнить, как Сатору взял и сказал: «Блять. Сука. Ебало. Закрой». Ничего вроде не чувствую, но осадочек остался. Потому что если меня даже мои друзья не уважают, то меня никто не уважает — это значит, что я не могу получать необходимые мне счастливые эмоции и воспоминания, что будут радовать, — это значит, что я сейчас не там, где я быть должна, — это значит, что мне нужно двигаться и искать своё место, — значит, действовать и что-то делать. Потому что если я не на своём месте, то у меня нет смысла даже просто оставаться живой в этом мире — потому что тогда мои силы в посмертии «двигаться дальше, не терять свою суть», они же просто при жизни полностью истратятся и не дадут мне новое перерождение. У меня просто душа сотрётся, словно меня никогда и не было, просто потому что я «не там, где должна была быть». — На обед? — первым удушающую тишину нарушил Сугуру. Я кивнула. Говорить особо не хотелось, ибо настроения не было совершенно, но вот Сатору эти слова приободрили: — Чёрт, я так голоден! Яга даже поесть нормально не дал… — Блять. Сука. Ебало. Закрой, — чётко и более чем уверенно, медленно сказала я, переведя равнодушный взгляд прямо на Сатору. Годжо мгновенно закрыл рот, не закончив говорить. Он неуверенно сделал шаг назад, заломив свои руки, но в этот момент я уже на него не смотрела, снова уставившись на здание Академии впереди и наконец-то сделав первый шаг из старого склада. За мной следом пошёл Сугуру, который ничего мне не сказал, а спустя долгое время и Сатору, что продолжал молчать. Эту тишину он попытался нарушить: — Сюэ… — Блять. Сука. Ебало. Закрой, — тем же медленным тоном повторила я, без тени радости или какого-либо удовлетворения в душе. Опять же, сложно было хоть что-то чувствовать, понимая, что Сатору неприятно слышать эти слова, что он явно растерян и не знает, что делать. Я и сама не знала, что делаю, я просто поняла, что буду повторять эти слова до тех пор, пока захочу их повторять. Мне тоже было неприятно их слышать, особенно после вполне нормальной и вежливой просьбы, ему сейчас это тоже неприятно — и явно более обидно, чем мне самой, — но у меня имелась гордость и ничего, кроме гордости. Если Сатору своим поведением перейдёт черту с Сугуру — последний ему врежет со всей дури, они устроят драку и придут к взаимопониманию, в процессе разве что случайно обвал-другой устроят с землетрясением. Но у меня нет вообще никакой силы, единственный язык, которым я могу с ними обоими говорить — это вот так вот, самый обычный и простой японский язык, а не язык силы и грубости. И если меня на нём не желают слушать, то и я тоже никого не желаю слышать. — Сюэ, — наклонился ко мне Сугуру, шепотом заговорив. — Я понимаю, это было грубо, но, может, для Сатору это слишком. Я остановилась и посмотрела на Гето, тем самым заставив и его тоже замолчать. На моём лице не дёрнулось вообще ничего: глаза смотрели прямо, рот прямой, зубы не стиснуты, язык лежит спокойно. «Ты прав», — мысленно согласилась я, потому что для Сатору это может быть действительно слишком. Он, кто бы что ни говорил, но действительно ранимый и нежный, а мы с Сугуру для него два самых близких человека. Но и просто так прощать его? Не то чтобы я вообще была на Сатору обижена, но мне ведь тоже было неприятно! Решение было принято мгновенно: — Блять. Сука. Ебало. Закрой, — сказала я почти также равнодушно, глядя Сугуру прямо в глаза. Тот невольно сделал шаг назад и поравнялся с Сатору, замолчав. Смерив взглядами обоих, я продолжила путь в столовую, потому что приближалось время обеда. Вообще, даже хорошо, что Сугуру вместе с Сатору наказан — так они «двое против одного», даже если виноват один. Но, чёрт, если и было во мне что-то очень сильное, так это желание, чтобы Сатору и Сугуру были всегда вместе. Меня можно не принимать в их дуэт вообще, но Сугуру и Сатору должны быть друг за друга горой. Это, наверное, моё самое сильное желание за все две жизни, по крайней мере, я впервые хочу чего-то так сильно. Потому что известный мне канон этого мира — дерьмо полное, и парни должны быть вместе — пусть не встречаются и, может быть, иногда ссорятся, но оба живы и против врагов всегда вместе, что бы ни случилось. Потому что, как бы печально это ни звучало, но они есть только друг у друга, и никто, кроме них самих, им помочь просто-напросто не сможет. Я так вообще отдельный разговор. Я даже понятия не имею, что ждёт меня в будущем. Моя подпись стоит на официальном договоре кланов Годжо-Гето, по которому я принадлежу двум их наследникам, показывая, что я так-то в курсе ситуации и, так сказать, взялась за миссию по собственному желанию едва ли не за вознаграждение. Тут, чёрт возьми, уже никак не отмажешься, учитывая тот факт, что мне проще взять и действительно лечь в постель к парням — даже если я действительно это хочу для самых простых и обычных отношений — хотя мне бы хотелось, чтобы я могла начать с ними встречаться без этой бумажки, которая и говорит нам, собственно, начать встречаться. Это такая каша, что я даже сама не могу разобраться. Проще просто — не думать. Потому что я хочу по собственному желанию сделать то, что мне, чёрт его дери, расписали на бумаге, и я бы сделала это, даже если бы бумаги не было, просто потому что хочу. Но с бумагой я делаю то, что делаю, и готова придерживаться этого жалкого клочка, потому что он может быть мне полезен. Или даже парням, если правильно извернусь в этом плане, слишком сильно не наглея. В любом случае, парни должны быть вместе. Это моё самое сильное и твёрдое решение, ради которого я на удивление готова и жизнью своей пожертвовать. Я их друг, да, может быть, у нас что-то вяжется романтическое, но что я могу точно сказать, так это — они должны быть ближе друг к другу, чем ко мне. Потому что эта бумажка — не бумажка, сила — не сила, а они пусть стоят горой рядышком, чтобы канонной фигни не случилось. И чтобы вообще любой фигни между ними не случилось, и чтобы никто, даже я сама, не посмел встать между двумя парнями и их крепкой дружбой. Пусть обижаются на меня, оба. Пусть ненавидят. Но будут при этом — вместе. — Сюэ, — нерешительно позвал меня Сатору. Я совершенно не заметила его виноватого взгляда на Сугуру, продолжая смотреть вперёд и не догадываясь, что тот теперь винит себя ещё и за то, что виноват перед другом. — Блять. Сука. Ебало. Закрой, — мне только и оставалось, что вновь повторить нелицеприятные слова. В идеальном молчании мы преодолели расстояние до корпуса, прошли коридор (по которому были слышны только мои шаги, потому что парни могли ходить невероятно тихо и незаметно при желании), добрались до столовой. В самой столовой также молча подошли к Яге, где я двумя словами сообщила о наказании: — Всё сделано. Также молча каждый из нас троих взял себе поднос, набрал порцию. Без тени радостного настроения мы присели за стол. Я с одной стороны, они оба с другой. Каждый смотрел исключительно себе в тарелку и продолжал молчать, раскрывая рот только тогда, когда подносил к нему палочки. От такой тишины — со стороны Сатору и нашей тройки вообще, — все начинали коситься. Спустя какое-то время я услышала горестный вздох откуда-то позади себя, а после тихие шаги. Весьма знакомые, так что я даже не удивилась, когда рядом со мной села Сёко, ставя свой поднос: — Вы что, поссорились? — вяло спросила девушка, посмотрев почему-то на меня. — Нет, — легко, но при этом слегка понуро ответила я. Ведь мы, подумать только, действительно не ссорились! Я просто сама по себе на Сатору обиделась, Сугуру за компанию теперь затыкаю, а так у нас всё просто прекрасно! — Сюэ, я… — Блять. Сука. Ебало. Закрой, — мгновенно отреагировала я, перебивая. Сатору скорчил жалостливую рожу и опустил голову вниз, без намёка на аппетит продолжая издеваться над своим рисом. У меня тоже напрочь пропал аппетит, и я с громким стуком положила палочки на стол, оставив сверху свою маленькую ладонь, смотря на неё, словно могла там найти для себя непонятные ответы на ещё более непонятные вопросы. Чёрт возьми, да я за всю свою жизнь не чувствовала себя более глупым и обычным подростком, чем сейчас. Потому что обычно именно подростки понятия не имеют, какого хрена они творят, нахрена они это творят и думают: «Ну, интересно ведь, что будет дальше, верно? А остальное как-нибудь само рассосётся». Вот и я сейчас понятия не имею, какого хрена творю, остановиться не могу и что делать дальше — тоже понятия не имею. Сугуру и Сёко переглянулись. — Что случилось-то? — спросила она тише у напротив сидящего Гето. Тот посмотрел на меня, а после осторожно ответил однокласснице, не встретив и капли сопротивления, ведь говорил-то он не со мной, и смысла мне перебивать его никакого не было: — Сатору хотел Сюэ матом заткнуть. Теперь Сюэ его матом затыкает. — О-о, — протянула девушка, поглядев снова на меня, а потом на Сатору. — Кхм, тяжёлый случай. Ну, Сатору нужно просто извиниться, да? Сатору какое-то время молчал. Я на него всё ещё не поднимала глаз, пялясь на палочки-ладонь-пальцы, когда в конечном итоге тот собрался для сего извинения. — Сюэ, мне… — Блять. Сука. Ебало. Закрой, — тем же тоном сказала я, не понимая, зачем вообще это говорю, если он сейчас действительно берёт и извиняется. «А мне не нужны извинения из-под палки!» — подумалось придирчиво где-то глубоко в подсознании противным голосом. — «Самому что, сложно было до этого додуматься? Или такой глупый, что без Сёко сам понять не может, что нужно делать?». Утверждение было весьма спорным, и я сама это понимала, потому что к этому моменту Сатору мог начинать просить прощение далеко не в первый раз, но я, как и все остальные его попытки, просто взяла и прервала, не дав и слова сказать. Он уже понял свою вину, а я просто-напросто выкобениваюсь ни с того ни с сего — это уже мне надо извиняться, а не ему. Раскрыть губы было невероятно сложно, пришлось буквально пересилить себя, но во мне не было ничего больше, чем гордости за саму себя. Потому что я признала ошибку в своём удивительно детском, капризном и некрасивом поведении, сказав: — Извини, Сатору. — Сюэ, извини! — одновременно со мной громче сказал Сатору, заставив моргнуть и наконец-то поднять от стола голову. Мы уставились друг на друга. Сатору продолжил первым: — Мне нужно было заткнуться и — ну, мне очень жаль, что я это сказал, и я постараюсь больше так никогда не говорить. Когда Годжо Сатору извинился передо мной в первый раз, я сразу сказала ему никогда не говорить таких слов, как «Я никогда больше так не буду». Просто потому что это значило бы для него рано или поздно нарушить обещание по отношению ко мне. Не потому что ему плевать на свои же слова и наше обещание, а потому что любой может снова позвонить по видеосвязи, и ничего такого в этом нет. Вместо «я никогда больше так не буду» я сказала Сатору говорить «я постараюсь больше так не делать». Что он и сказал сейчас. — Мне тоже жаль, — сказала я спустя несколько долгих секунд тишины. — Моё поведение было… слишком детским и придирчивым. Ты виноват, конечно, но в том, что происходило дальше, моя вина тоже была. И ты, Сугуру, тоже прости. — Да ничего страшного, — пожал Гето плечами, уже давно привыкнув, что его наказывают вместе с Сатору. — Сюэ, извини меня, — чуть твёрже повторил Сатору, пристально на меня смотря из-под очков своими яркими глазами. Кажется, сама Вселенная по сравнению с ними всего лишь жалкая копия. У меня просто не было шансов отказать этим большим и чистым глазам. Я против воли улыбнулась. Это было такое детское поведение со стороны Годжо, но при этом, как всегда, несло в себе настолько глубокий смысл, что тот, кто слишком мало знает парня, ни за что бы не догадался, как ему сейчас важно до конца закрыть этот незначительный с виду вопрос с обидой. Сатору нужно твердо знать, простила ли я его до конца или нет, чтобы можно было идти дальше и не оглядываться на сегодняшнее происшествие. Либо сделать так, чтобы точно простила, если не простила. — Конечно, прощаю, но только если ты тоже меня простишь, — кивнула я, давя улыбку и неловко беря в руки палочки. — Тогда квиты! — хлопнул в ладоши Сатору, тоже хватая свои палочки. Кончики моих железных палочек коснулись тарелки, когда я сильно их сжала и так и не взяла еды, чтобы поесть. На Сатору или Сугуру я более не злилась, но чувствовала себя немного странно, так, как не чувствовала себя уже давно, и это что-то противное опускалось по горлу в желудок странным непонятным грузом. Даже в голову немного отдавало. Я внезапно поняла, что меня сейчас вырвет. Из-за запаха. Правой рукой, всё ещё держа палочки, я прикрыла свой рот и сомкнула веки, надеясь, что мне полегчает. Чёрт, всего лишь пару минут назад с моим организмом всё было более чем прекрасно, а сейчас отчего-то давит на мозги и, опять же, тошнит. — Сюэ? — позвала Сёко, прерывая болтовню парней. Её голос был для меня чуть размытым. Я кое-как открыла глаза, уставившись на неё, но толком даже не видя силуэта. Как будто зрение просто отключилось на пару минут. — Ты побледнел, — услышала я голос девушки и почти почувствовала прикосновение к своему лбу, но вовремя отклонилась. У меня было справедливое опасение, что сейчас желудок действительно вырвет. — Надо подышать свежим воздухом, — резко сказала я, напрягая глаза и наконец-то различая окружающее меня пространство. Руки опёрлись о стол, подымая тело, а потом я, не смотря на кого-либо, быстрым шагом удалилась в сторону ближайшего выхода на улицу. Голосов парней я не услышала, как и шагов Сёко, которая остановила их двоих, идя следом за мной. В голове было совершенно пусто. Сознание казалось маленьким и тяжёлым, как будто собственные мозги прямо сейчас хотели взять и вылезти из тела прямо на поверхность. Поняв, что не дойду до улицы, свернула несколько раз на поворотах, путаясь в лабиринте бесконечного коридора, чтобы зайти в первое попавшееся помещение и с громким стуком захлопнуть за собой двери. Стука я даже не услышала, скатившись вниз по закрытой двери, тем самым блокируя вход в один из старых кабинетов, а после схватившись за голову. Чёрт, глаза как будто просто хотят вылезти из орбит — мало места — чёрт, тошнит… Я наклонилась в сторону, падая на колени и выворачивая желудок с тем немногим, что успела съесть. «Как же хреново!» — было первой и последней мыслью в голове, когда по желудку снова что-то пошло наверх, и меня вырвало желчью, потому что больше было просто нечем тошнить. Веки слабо затрепыхали, пытаясь раскрыться, но ничего не вышло. Я бросила всякие попытки и вместо этого сосредоточилась на том, чтобы просто глубоко и как можно спокойнее дышать. В ушах был сплошной шум, заглушаемый только громким раскатом сердца, словно оно било молнией по всему телу — не больно, но ощутимо. Меня натурально затрясло всем телом. Было невыносимо холодно и знакомо, и холодно, и знакомо, и я мгновенно пожалела о том, что ушла из столовой, потому что это было плохо-знакомо, даже если и хорошо-знакомо. Это было странное ощущение смерти — именно так я чувствовала себя на пороге смерти где-то глубоко внутри души — и труднее всего было просто сдерживать себя в маленьком теле, как будто оно просто-напросто не предназначено для меня. Оно было маленьким всегда и постоянно, потому что ему не хватало роста, массы, силы, уверенности, лет — ему всегда и всего не хватало — но я привыкла игнорировать все эти порывы, вот только после смерти у меня даже душа была больше, и сейчас она как будто снова пыталась вылезти, почувствовав, что я умираю и тело нужно бросить — но, блять, нет, я ещё жива и мне нужно держаться… Я глубоко и резко вдохнула в грудь воздуха, чувствуя, как на икрах свело руки. Свело вообще всё моё потное тело, а лоб вновь устало прижался к коленям, к которым я всё это время сильно упиралась, пытаясь давлением напомнить себе о грузе обычного человеческого тела. Вдох-выдох, глубже и сильнее, спокойнее, легче. Внутренности свело болью. По сравнению со всем ощущением тела оно просто где-то потерялось и, кажется, терялось всё то время, что я была здесь, потому что боль не началась резко, а была какое-то время, и я просто не могла это ощутить. В первую минуту я подумала, что это органы. Во вторую — что желудок. Спустя ещё нескольких долгих секунд я поняла, что она ниже, что она тоже мне знакома. Неприятно-знакома. Чёрт. Ещё ниже — половые органы. Около простаты. От нервов и такого резкого стресса у меня началась течка. Чёрт побери, началась прямо сейчас, внезапно и неожиданно, когда я ждала её минимум через несколько месяцев. Сейчас ведь только конец апреля, а мне нужен конец августа. На четыре месяца раньше. Я вспомнила последний ужас течки и поражённо ткнулась лбом в колени. Блять. Эта течка даже не… Она даже не началась постепенно, она просто… Резко накатила, и я понимаю, что это не боль от перенапряжения из-за недавнего происшествия. Течка просто побочный, не менее болезненный продукт, который мне сейчас надо каким-то образом взять и переварить, когда у меня нет сил даже встать и я вся потная… У меня забился нос и стало трудно дышать. Глаза заслезились, и я стиснула их сильнее, до боли, отказываясь реветь в пустом кабинете возле рвоты, как бы хреново мне ни было, но, блять, меня продолжало трясти, и я просто… Всхлипнула. Сильно прикусила губы, глубоко задышав. Было больно, там, внизу. Нужно было встать и пойти к себе в комнату, а для начала хотя бы просто встать и прибрать за собой в этом кабинете, потому что надо было идти в чёртов туалет, а не прятаться здесь, но кто же знал, что меня всё-таки стошнит! Я потёрла глаза правой рукой, всё ещё сидя и не двигаясь. В кармане пиликнул телефон, а спустя три секунды пошёл вызов, разрушая вибрацией тишину, но я была так опустошена психологически и морально, что даже не сдвинулась с места, не дёрнулась достать свой телефон. Мне даже ноги выпрямить было уже непосильной задачей, потому что сковало давно прошедшей, сильной судорогой. Только и оставалось, что глупо смотреть в стену. «Сейчас… сейчас я встану», — подумалось мне бесполезно.

***

Иэири встала со своего стола буквально на секунду позже Сюэ, после чего махнула рукой парням, показывая, что сама разберётся. В её груди поселилось небольшое беспокойство, и она знала, что своим жестом просто не могла успокоить двух точно таких же беспокоящихся идиотов, но это то, что она сейчас могла им дать в качестве успокаивающего жеста, показывая, что Иэири вполне может справиться со всем самостоятельно. Сюэ не то чтобы выглядел плохо, но его, очевидно, буквально за минуту бросило в холодный пот. Расширились зрачки, побледнела кожа, а губы слегка посинели, словно он задыхался, и хотя его дыхание стало глубже, что, несомненно, было одной из многих причин беспокойства, было непохоже, чтобы парень действительно задыхался. Она кинула быстрый взгляд на поднос Сюэ, но не заметила там ничего нового. Такая сильная реакция могла проявиться из-за отравления — аллергии — если бы Сюэ съел что-то, чего не ел раньше, но всё, что было на подносе, омега уже не раз и не два ел, следовательно, внезапного аллергического шока просто не могло быть. — Он что-то ел с вами? — спросила она, вылезая. — Нет, — отрицательно ответил Сугуру, снова вставая с места. Сатору незамедлительно последовал его примеру; потому что, конечно же, они легко уловили её мысль. Сёко снова махнула рукой, заставляя их остаться на месте, после чего поспешила за Сюэ. Он ещё не успел далеко уйти, и его шаги были действительно громкими, если знать, что искать, поэтому догнать практически не составило труда. Если только исключить тот факт, что Сёко замедлилась в самом начале, анализируя тарелки и еду на этих тарелках, что и дало парню преимущество убежать в один из забытых классов, закрыв за собой дверь. Она подошла как раз к тому моменту, когда Сюэ, видимо, стошнило, потому что эти звуки нельзя было спутать с чем-либо. Иэири ускорила шаг, преодолевая расстояние на молниеносной скорости, и протянула руку к двери, чтобы открыть её одним движением. Нужно было как можно скорее войти внутрь и помочь Сюэ, что бы с ним ни произошло. Это была правая рука, потому что Иэири была правшой. Быстрое и отточенное движение, уверенное; мышцы напряжены из-за срочности и действительно не очень хорошей ситуации, но пальцы пока ещё расслаблены. Не вместе, чуть расставлены в стороны, для самого обычного открытия двери. Иэири протянула их вперёд, прикасаясь к ручке буквально кончиками двух пальцев… И в тот же миг она отскочила от двери так стремительно, ещё до того, как её разум смог понять причину этого внезапного прыжка, — когда следом на всё её существо внезапно надавило сильнейшее чувство не страха, нет, собственной ничтожности и мелочности, как будто бы Сёко ничто иное, как маленькая песчинка в мировом потоке НИЧЕГО. Даже меньше, чем песчинка — она была ничем в этом потоке НИЧЕГО. То самое НИЧЕГО, что, словно дыра, собиралось засосать её внутрь, не оставив ни малейшего следа, потому что — что такое Сёко Иэири по сравнению с этим НИЧЕГО? Её трясло. Ноги не держали её, Сёко вообще не понимала, что происходит, только то, что ей настолько страшно, что всё тело трясёт; настолько страшно, что она даже не может ощутить весь этот страх, что окутал её с кончиков пальцев и до каждой волосинки; настолько страшно, что даже моргать было просто невозможно, потому что все её мышцы замерли, окаменев; её парализовало настолько, что Сёко могла только смотреть, потому что от страха она не могла даже думать. Этот страх был ненормальным. Он был, и ничего ужаснее его не было; поглощающее и необъятное чувство, возникшее из НИЧЕГО, чего-то, что было НИЧЕМ, и это НИЧЕГО Сёко просто не могла понять — никто бы не смог этого понять! — но оно было настолько опасным, что развитые чувства Иэири не могли даже уловить и понять этот уровень опасности. Всё, что она понимала, был только страх — у этого страха не было даже чего-то определённого. Не «страх за свою жизнь» или «страх за свою душу» — потому что это теперь казалось ей сущей и незначительной мелочью по сравнению с тем, как ужасно было чувствовать себя — маленькую, ничтожную — притронувшуюся к этому НИЧЕМУ, и как это НИЧЕГО так легко и просто впустило её внутрь, а потом — потом — а потом оно! Сёко жалко поняла, что с её глаз даже не текут слёзы. Ничего большего ей сейчас не хотелось, как расплакаться, потому что тогда бы ей стало легче. А так всё это — все эти ужасные чувства — весь этот страх был внутри неё — и она не могла даже пошевелиться, продолжая смотреть на ручку двери. Иэири внезапно поняла, что не дышит. Перед глазами расплывалось чернотой, а потом её тело, её мышцы, что сейчас себя не контролировали, наконец-то смогли немного расслабиться и вдохнуть воздух. Воздух! Чистый и свежий воздух, которым она могла дышать! И не было сейчас для Сёко ничего более важного, более ценного, чем эта возможность дышать! Она никак более не сдвинулась, оставаясь на своём месте. Душа Сёко просто не могла бы пошевелиться при всём желании, так ужасно ей было — тело начинало трястись от всего пережитого, оно вспотело так, словно Иэири пробежала несколько тысяч километров без единого перерыва или хотя бы небольшого глотка воды. Никогда раньше Сёко Иэири не испытывала такого всепоглощающего ужаса. Это была не угроза её жизни — не угроза её душе. Это было просто НИЧЕМ, и никак иначе она не могла бы объяснить при всём желании. Там было это самое НИЧЕГО, и оно не тронуло Сёко просто потому, что ему не было никакого смысла её трогать. Это сама Иэири протянула руку и прикоснулась к этому НИЧЕМУ, за что и поплатилась. НИЧЕГО ЕЁ НЕ ТРОНУЛО. Но от этого было не легче. Это был совершенно другой ужас, настолько глубокий, настолько всепроникающий, что хватило всего лишь короткого прикосновения — что не длилось и секунды, потому что лишь чудом её тело смогло среагировать и уйти из зоны поражения даже раньше, чем она смогла понять, что попала туда по собственной глупости — по глупости, потому что прикоснулась к этому НИЧЕМУ — НИЧЕМУ, что просто было и было угрозой чему-то гораздо более ужасному, чем смерть. Это было хуже смерти — кажется, даже хуже, чем Сёко Иэири может это понять, потому что даже вред её душе никогда настолько не устрашал, не был чем-то, что было бы настолько ужасным. Она сделала глубокий вдох, опустив голову вниз, потому что более была не в силах смотреть на ручку двери. Иэири посмотрела на свою руку с затаённым ужасом — в прыжке она пробила одну стену и перепрыгнула кабинет, упираясь к ещё одной стене спиной и двумя руками, слегка присев в ногах. Те два пальца, что прикоснулись к НИЧЕМУ, были на месте. Сёко ничего не почувствовала по этому поводу. Просто не могла после пережитого. Даже если бы вместо своих пальцев она увидела грубые-ровные обрубки, то не смогла бы испугаться и пошевелиться. «Надо бежать!» — кричало сознание, все её инстинкты, но Сёко могла только смотреть на свои пальцы. Чуть-чуть, медленно повернуть к ним голову уже было невероятно тяжёлым действием, она всё ещё не могла найти в себе сил даже думать, словно внезапно разучилась это делать. Иэири не могла даже моргать. Она могла только смотреть — на свои пальцы, а потом снова на ручку двери, за которой скрывалось то самое НИЧЕГО. Спустя невероятно долгое время, показавшееся ей вечностью, сквозь туман чего-то влажного — не слёз, потому что от оцепенения Сёко не могла даже заплакать или зарыдать навзрыд, в дикой истерике — она увидела два чёрных пятна в просвете силуэта разрушенной стены от своего прыжка. Один из них потянулся рукой к двери. Сёко открыла рот, собираясь предупредить об опасности, но не смогла издать даже самого тихого звука, словно лишилась способности говорить. Словно она была настолько незначительной, что даже не могла звучать в этом огромном и бесконечном мире. Её глаза стали ещё более влажными. Тёмные пятна были перед глазами, что-то делали, но она была так глубоко в себе и не в себе, что ничего не понимала. Сёко просто смотрела, запоздало осознавая происходящее. Кажется, дверь к НИЧЕМУ открыли. По шее от открытого рта побежала слюна. Иэири её не заметила. Слёзы смешались с потом, что до сих пор выделялся из пор; Сёко понимала, что невероятно грязная и мокрая. Она бы не удивилась, если бы сейчас узнала, что описалась, но мышцы оцепенели раньше, чем это случилось. Ужасное оцепенение вернулось. Сёко моргнула раз, два, наконец-то давая волю слезам невероятного облегчения, когда оттуда ничего не вышло — когда НИЧЕГО там не оказалось. Оно просто — пуф! — исчезло, и это — это было невероятным облегчением! Она снова смогла вдохнуть воздуха. Иэири смотрела в дыру, через коридор, в открытую нараспашку дверь другого класса напротив, где никого не было. НИЧЕГО там тоже не было; а может и было, но Сёко этого просто не могла видеть, ведь оно НИЧЕМ не было. Это не важно. Потому что НИЧЕГО было там, а не здесь, где упала на пол Сёко, не в силах удерживать своё тело. Она потянулась правой рукой вытереть своё лицо. Дыхание через рот было тихим, тяжёлым, воздух едва-едва попадал в лёгкие, но для Иэири это было всем; большего ей не требовалось. Нос всё равно не смог бы выполнять жизненно важную функцию дыхания. Сёко закрыла глаза, опустив голову. Левой рукой она упиралась в пол, сидя на пятой точке, а правую на какое-то время сжала в кулак. Она снова вытерла своё лицо от пота и слёз, едва приоткрыла глаза, упираясь в пыльные доски. Слева что-то белое показалось ей на глаза. Иэири замерла от неожиданности и непонимания — почти готовая испугаться, но просто не в силах отпрыгнуть от возможной опасности. Сглотнув, она повернула голову, но нечто белое тоже последовало за этим движением. Иэири протянула руку, схватив нечто белое и потянув поближе к своим глазам, чтобы рассмотреть. Сознание не думало; все движения исключительно инстинктивные, и оттого тело снова замерло, когда она почувствовала внезапную и весьма неожиданную боль где-то в середине макушки. Какое-то время Сёко не двигалась, просто держа в руках нечто белое. После снова дёрнула, опять встречая боль. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё. И ещё. И ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Пока в конце-концов не остановилась. Потому что «чем-то белым» оказались её волосы. Волосы, которые она держала в правой руке. Между тремя пальцами. Большим. Указательным. Средним. Сёко внезапно поняла, что два последних пальца — те самые пальцы, что так легкомысленно посмели прикоснуться к НИЧЕМУ, — ничего не чувствуют по первые фаланги. Иэири снова посмотрела в сторону прохода и единственного света для тёмного помещения. Она схватила себя за плечи, наконец-то оказываясь в реальности, а не где-то в глубине своего тёмного сознания, где-то там, где она всё это время была заложником своего оцепенелого тела и разума; схватила себя за плечи и тихо, практически бесшумно заплакала. «Я жива», — пришла к девушке запоздалая мысль. Не облегчение и не сожаление; просто как факт, данность, которая по какой-то причине всё ещё здесь. — Сёко? — услышала она голос. Иэири от страха шумно сглотнула и подавилась. То ли своими слезами, то ли воздухом. Она подняла глаза на учителя, который шокировано замер возле дыры в стене и уставился на неё. Какое, должно быть, странное зрелище предстало перед ним… — Сёко, — сказал Яга Масамичи твёрже, быстро подходя к ней и обнимая, притягивая в свои крепкие и сильные руки. Они, несомненно, были сильными. Иэири почувствовала внезапно такое сильное облегчение — даже зная, что от той опасности её не смогут защитить, потому что вряд ли хоть что-то способно противостоять тому, с чем она столкнулась, — и всхлипнула, придвигаясь ближе. Горячая ладонь упала на её спину, поглаживая и притягивая ближе. Возле левого уха она услышала успокаивающий шёпот, но не смогла разобрать слов. Это всё равно было не важно. Иэири закрыла глаза, чувствуя, как слёзы впитываются в чёрную ткань кофты, и впервые за, кажется, целую вечность смогла закрыть глаза.