you're my world / ты мой мир

— Я же тебе говорила, что ты дура, а она — ещё та сука, — Ася втягивает в себя через трубочку апероль; лёд остаётся болтаться на дне бокала. Я пытаюсь поразить подругу смертоносным взглядом, но получается грустно. Ася даже не морщится, лишь дует свои пухлые губы и задумчиво смотрит в сторону официанта. Я отворачиваюсь к окну и вижу, как по улице несётся белый автобус; через секунду вдоль длинного проспекта проходит женщина с собачкой, а мимо неё — мужчина, уткнувшись в смартфон. Жизнь течёт своим чередом. Мне кажется, что всё моё существование в момент теряет своё значение. На душе паршиво, а горло раздирает так и не выброшенный в воздух крик. Хочется рвать на себе волосы, но из каких-то соображений я держусь. Звонит телефон. Ася, как воробей на ветке, вытягивает голову и забывает, что хотела заказать бокальчик. Ей очень идёт пёстрый румянец и блеск в глазах, и этого, пожалуй, сейчас достаточно. После ещё одной порции апероля она станет невыносимой. На экране высвечивается номер, затем — имя. Полина Дмитриевна. Я выдыхаю, будто перед прыжком в воду. Желания говорить с ней нет, потому что ничего нового она мне не скажет. Последний наш диалог закончился молчанием, а я потом ещё и половину ночи проревела в подушку. Мне тяжело поднимать всё это на поверхность. Опять. Трубку я беру лишь со второго раза. И то — потому что понимаю, что она не отстанет. Такими, как она, дырки в бочках затыкают. — Алло, — выдыхаю ей в трубку, прекрасно зная, что она считает меня, как свои дурацкие логарифмы. Она обязательно почувствует в моём тоне что-нибудь неприятное, чёрное, словно её чёрные платья-футляры. — Ты где? — деловито интересуется Полина Дмитриевна. Я слышу её рваное дыхание, и теперь думается, что в воду прыгала она, а не я. — Не в городе, — мой ответ вполне логичен. И правдив, что тоже важно, иначе она непременно обвинит меня, как обычно, во лжи и всех смертных грехах. — Что Вы хотите? — выходит немного грубо, и я пытаюсь сгладить всё усмешкой, которую она, конечно же, и не заметит. — Хочу, чтобы у меня не было необходимости разгребать это дерьмо, — фырчит. С расстояния я ощущаю какое-то волнение от каждого её слова. Внутри становится неспокойно: тревога, поднимаясь от желудка, стучит в рёбра. — Но вот она я, здесь. То есть звоню тебе поговорить. Ася тянет руку к моему телефону, чтобы забрать. Я понимаю, что она не одобряет всё это, как выразилась Полина Дмитриевна, дерьмо, но я перехватываю её руку. Ася злится. Ей хочется помочь мне, разорвав все сети и связи. Но мне почему-то и в путах пока нормально. Я молчу, ожидая, что Полина Дмитриевна выдержит театральную паузу не дольше минуты. На фоне я слышу звук поворота ключа в замке и хлопок. Мне всё равно, где она, но отчего-то представляю, что могла бы быть с ней в одном городе. — Мира, я знаю, что ты обижаешься, — она осторожничает, растягивая слова. Она, как все приверженцы народной медицины, любит резать по живому. Медленно и без анестезии. — Но Кате нужна твоя помощь. Очень, — выдыхает. Я выдыхаю в тон Полине Дмитриевне. Катя. Весь последний месяц для меня была просто она. Без имени, отчества, без образа. Я боялась, что, обронив случайно её где-нибудь рядом, не смогу избавиться от навязчивых мыслей. Я месяц травила её из себя, и одна такая ошибка была бы непростительна. Сердце от её имени начинает колотиться сильнее. Я вспоминаю, как любила её и как мерзко мне от неё должно быть сейчас. Все эти картинки: знакомство, поцелуи, спор, предательство — Полине Дмитриевне и не знать, какую хронику она запускает во мне словом из четырёх заветных букв. — Что? — почти без звука, губами говорю я, но она отчётливо меня слышит. Я из другого города вижу, как она расслабляется от моей ответной реакции. Полина Дмитриевна чует, насколько мне не всё равно. — Ты же помнишь, у неё были когда-то проблемы с алкоголем... — она запинается, подбирая обороты. С её красноречием быть бы ей отличным филологом, но она, как водится, продолжает считать логарифмы. — И вот опять. Она опять взялась за старое... Без подробностей. Я прикрываю глаза. Под ресницами собираются слёзы, когда я осознаю, что не могу совладать с собой. Ситуация гораздо сильнее меня, и я падаю на лопатки под её натиском, едва дыша. Она. Я сбежала к Асе, чтобы сменить обстановку и перестать встречать Катю под окнами своей квартиры. Чтобы больше не слышать лишних извинений, не видеть её. Но вот она врывается со словами Полины Дмитриевны сначала мне в голову, потом в сердце, которое не перестало чувствовать от одного удара в него ножом. А я просто не могу повесить трубку. Кажется, без меня карточный домик рухнет, а человек, с кем меня связывает всё и ничего, останется под завалами. Слишком громаден во мне синдром спасателя, чтобы вот так легко я отказывалась от возможности помочь. Особенно — помочь Кате. — Я приеду завтра. До свидания, — я отрываю телефон от уха раньше, чем что-то вежливое договариваю. Сбрасываю, и телефон летит экраном вниз. Больно. Ему невероятно больно, что даже стекло, уже побитое об асфальт, хрустит. Ася смотрит на меня большими и чертовски внимательными глазами. Скорее всего, она уже знает, что я собираюсь сделать и почему. Я не хочу, чтобы она осуждала меня, но то, как она небрежно поправляет пустой бокал, говорит само за себя. Ася злится ещё больше. — Тебе не надоело всех спасать? Без тебя справится, — Ася пытается наклониться ко мне, но ей мешает стол. Я вижу её огромные чёрные зрачки и себя, непроходимую идиотку, в них. Жалкое зрелище — и мне искренне жаль Асю, что она тоже это видит. — Блять, Ась, — я выдыхаю, едва сдерживая слёзы. Чувствую, что губы очень дрожат. — Давай ты не будешь чистить мне мозг? — умоляюще смотрю, а ей всё равно: грозовые тучи над её головой миллионами долларов не разогнать. Я беру со стола стакан с водой и делаю несколько глотков; от воды внутри холодно, а от мыслей — паника. Мурашки от затылка вниз по позвонку. Судорогой сводит пальцы, которыми я хочу посмотреть ближайшие рейсы до дома. — Я просто не понимаю, как ты можешь после всего по одному её зову бежать куда-то. Пошли её подальше, делов-то! — Ася взмахивает руками, заставляя людей за соседним столиком бросить на нас взгляд. Она этого даже не замечает, потому что возмущение закрывает ей обзор. Я киваю парню в знак извинения, хотя и не должна этого делать. — Да не Катя звонила. Это была Полина Дмитриевна, — я стараюсь говорить тихо, чтобы никто не слышал. На самом деле, людям вокруг глубоко всё равно на нас и наши проблемы, но меня не покидает ощущение, что после возгласов Аси все смотрят только на нас. — Я еду домой. — Твою мать! Вот дура! — воодушевлённо Ася подскакивает и, выходя из-за стола, направляется к бару, где заказывает ещё апероль. Она долго думала, и вот наконец-то решилась — меня вытерпеть она может лишь под хорошей дозой успокоительного. Я наблюдаю за тонкой фигурой подруги, беспечно флиртующей с официантом. Она всегда была такая лёгкая, ироничная, своя. Я не помню её другой. Мне нравится смотреть, как она говорит и двигается, и будь моя воля — я бы осталась с ней подольше. Но одна червоточинка внутри меня не даёт покоя; Катя опять плотно сидит во мне, отравляя реальность. — Подружка у неё — тоже собака. Она же нафиг виновата во всём, а ты ещё и по телефону с ней разговариваешь. Вот нормальная, скажи? — Ася падает на стул в момент, когда я на одну только секунду отвлекаюсь на телефон. Ближайший поезд домой завтра утром, и раньше я не уеду от Аси никак. Это меня тревожит, потому что хочется уже сейчас ехать ближе к проблемам. Уже сейчас хочется эти проблемы решить. Мне кажется, что чем больше расстояние, тем меньше в моих руках контроля. А я привыкла контролировать абсолютно всё. — Я могу пристегнуть тебя к батарее или могу порезать твой паспорт. Что ты выбираешь? — Ася нахально тянет красивые губы к трубочке, сочно отпивая из стакана. Она уже прошла ту грань, когда она пьяненькая. Теперь она пьянеет так, как её отец-сантехник в свои лучшие годы. — Ась, пожалуйста... — нестерпимо тянусь к ней за объятиями, и мне как-то удаётся обогнуть стол, чтобы повиснуть на шее подруги. — Ты же знаешь, как я к ней отношусь. Я не могу иначе. — Ты пожалеешь, — хмуро констатирует она. — И теперь ты должна мне поход в клуб. Я нарезалась так, что хочу танцевать, — длинный ноготь Аси бренчит по ножке бокала, создавая мелодию. Если бы я была музыкантом, узнала бы в ней похоронный марш. Потом Ася действительно тащит меня в клуб, где половину ночи то орёт, то поёт мне на ухо. «Парочку на ладонь, чтобы девочки плакали. Я вечно в ахуе, либо я в вечном вакууме». Она пытается познакомить меня с какими-то девочками. Милыми, весёлыми, нежными. Они так пьяны, что не против положить на меня глаз, красивые ножки и купюру в тысячу, чтобы я заказала коктейль от кислой мины. Но меня совершенно не интересуют ровесницы. Меня интересует та, мысль о которой долбит голову всю ночь напролёт так, что я даже о подруге чуть не забываю. Утром я отвожу Асю домой и, закинув вещи в сумку, мчу на вокзал. Тревога не отпускает, ведь я по-прежнему далеко и не знаю масштабов всей катастрофы. Как на иголках сижу в такси до дома Кати, перебирая слова внутри себя. Разные вопросы и ответы льются, но я совершенно не понимаю, что конкретно должна сказать ей при встрече. Спустя месяц после нашего расставания. Ключи от Катиной квартиры сами находятся у меня. Пытаюсь вспомнить, почему положила их в сумку, но не помню. Мыслительный процесс заглушается стуком сердца, которое сходит с ума на пороге её дома. Я медленно поворачиваю ключ, медленно вхожу и медленно разуваюсь. Тишина в квартире убивает; воздух кажется каким-то тяжёлым, неестественным. Где-то сквозь щели тянется тонкий аромат алкоголя — его ни с чем не спутать. Катю я нахожу в спальне. Книги и рамки с фотографиями сброшены на пол; одежда мятыми клочками валяется повсюду; пахнет виски. И среди всего этого хаоса она мирно спит на кровати, и кажется, что ничего странного в прошлом не было. Кажется, что я могу, как прежде, лечь рядом, обняв её, вдохнув аромат её волос, ощутив тепло её тела. Пряди разлетаются по моему лицу, когда я мотаю головой, но морок разгоняется не сразу. Ещё какое-то время я борюсь с желанием прикоснуться к её губам своими, пусть и будет этот поцелуй сильно горчить. Вся моя любовь к ней горчит так, что один глупый момент я точно переживу. Присаживаясь перед ней на корточки, я осторожно пальцем провожу по щеке, убирая волосы. Она прекрасна. Она была прекрасна всегда, и её образ навечно в моём сознании останется именно таким, что бы ни происходило. Какие бы бури нас ни разлучали, я буду боготворить её и её создателей. — Кать, — мой шёпот касается кончиков ресниц; они начинают дрожать, трепыхаться, как мотылёк на ветру. — Катя, — слегка потряхиваю её за плечо, и это помогает: невероятные серо-зелёные глаза смотрят в упор на меня, прямиком мне в душу. Она удивлена. Первые секунды это лишь слабый вопрос во взгляде и вздёрнутые брови, а следом — шок. Непонимание. Она вскакивает, чуть ли не врезаясь лбом в меня, и смотрит так, словно раньше никогда не видела. Во мне вереница эмоций, которая крутится-вертится так, что меня начинает подташнивать. Я поднимаюсь на ноги и отхожу в сторону. Полумрак в комнате, и мне трудно разглядеть какие-то детали. Но главное я вижу: небрежный хвост волос, непонятная белая футболка, руки не слушаются. В уголках глаз — застывшие слёзы; а щёки в разводах от них и косметики. — Мира, — моё имя срывается с её губ еле-еле: они сухие, непослушные, тяжёлые после сна. — Что... что ты здесь делаешь? — Полина Дмитриевна позвонила, — я смотрю на неё очень внимательно, сложив руки на груди. Мне удаётся перехватить её взгляд, и в нём совсем немного можно заметить вину. Она чувствует свою вину за то, что я оказалась в её квартире именно при таких обстоятельствах. Сколько она пыталась поговорить раньше — я не поддавалась. — Она сказала, что у тебя проблемы. Я приехала поговорить. Катя заметно оживает, а взгляд становится яснее. Губы извиваются в подобии улыбки, и это расслабляет обстановку. Я уже думаю, что не всё так плохо в жизни бывает, как мы себе это рисуем. — Мир, прости меня... — она тянется ко мне, параллельно пытается встать. Но я одёргиваю её: выброшенные вперёд руки помогают сохранить дистанцию. Катя смотрит с ещё большим непониманием. — Но говорить буду я. Мне нужно, чтобы ты меня услышала, — дроблю, чеканю слова, пытаясь скрыть за этим невероятный страх. Панику. Бедствие, которое терпит моя психика. Катя кивает, готовая слушать. Я, как и Полина Дмитриевна, выдерживаю паузу. Она нужна мне, чтобы понять, о чём говорить сначала: о плохом или о хорошем. Хреновый из меня писатель, если я буду непоследовательна и алогична. Только заранее продумав канву, я смогу грамотно вплести в неё каждую деталь, которая должна быть озвучена. Которая сидит во мне, как заноза, и мешает жить. Катя редко поднимает на меня глаза, сама смотрит на руки; они дёргают из стороны в сторону футболку. Она тоже волнуется. Сейчас, когда я застала её врасплох, от былого боевого задора нет и следа. — Ася говорит, что ты сука. А я даже про себя не могу сказать это в твой адрес. Всё, что я испытывала и испытываю к тебе, не даёт мне права говорить о тебе плохо. Я честно пыталась всё это время найти оправдание твоему поступку, пыталась сделать тебе хоть какую-то скидку. Но не смогла, — я закусываю губу, когда приходит вот это идиотское осознание — я начинаю срываться на плач. — Я виновата, прости меня, — Катя бросается ко мне. Опять. Но я пресекаю эту попытку — опять. — Кать, ты поспорила на меня! — крик. Я перехожу на крик, и он мгновенно отрезвляет. Меня, Катю, город. — Как на вещь. Ты, взрослый, адекватный человек, поспорила на меня, малолетнюю дуру, будто я безделушка какая-то! Я доверилась тебе, доверила тебе свои чувства. Я боялась, что ты оттолкнёшь меня, посчитав ненормальной. Я была безумно, невероятно счастлива, когда ты ответила взаимностью и у нас завязались отношения. Я верила, что ты со мной настоящая. Искренняя. А ты просто поспорила с Полиной, как быстро я тебе отдамся, — мой смешок ударяет ей в висок, словно пуля. Она отшатывается и садится на кровать. Как будто все её ошибки, озвученные, окончательно доходят до неё, обваливаются сугробом посреди лета. — Я пыталась оправдать тебя. Пыталась. Но у меня ничего не получилось. — Мир, прости! Всё не так... — она делает шаг ко мне, я — от неё. Мне нечем дышать, и я чувствую, как сознание постепенно покидает меня. Хотела бы я умереть на месте без возможности реабилитироваться на планете. Мне невыносимо. — Я тебя прощаю. Слышишь, прощаю. Но! — вижу улыбку на её губах. Мимолётную, невинную. Но стираю её быстро и безвозвратно, скалясь и понижая тон голоса: — Но я больше не верю тебе. Ни единому слову, ни единому действию. Я никогда не смогу довериться тебе и не смогу быть с тобой, потому что я боюсь. Боюсь, что ты предашь меня вновь. Я тебе, конечно, и это прощу во имя всего хорошего, что было когда-то. Но не больше. Не думай, что что-то больше прощения ты заслуживаешь. Я просто не хочу, чтобы ты жила так, как сейчас, меня это терзает. Не знаю, может, я эгоистка и пытаюсь очистить совесть. Но даже если и так — ты заслуживаешь того, чтобы я приняла твои извинения. И мы на этом разойдёмся. Навсегда. Я пытаюсь уйти. Разворачиваюсь, как стояла, и несусь в коридор, впрыгиваю в обувь, вылетаю из квартиры. Оставляю всё позади. Но нет, это иллюзия. Я продолжаю стоять на месте, прибитая к полу. Ноги, руки, мысли — всё тяжёлое настолько, что я не могу нести это на себе. Да и сбросить тоже не могу, поэтому сутулюсь, сжимаюсь, но продолжаю прислушиваться к ней. К Кате, которая надрывно, громко, так, что колет сердце, плачет. — Я люблю тебя. Мира, люблю. Я очень тебя люблю, — слова теряются в потоке слёз, плача. Теряются в закоулках моего сознания, которое отказывается принимать реальность. — Это всё было правдой. Всё, что было между нами, — правда. Я не играла, не придумывала. Это было по-настоящему. Катя стреляет мне в спину. Слова, как копья, летят, и я хочу в них верить. Я принимаю их, но они делают так больно, как не было никогда в жизни. Я стараюсь не рыдать в голос — выходит плохо. — Я тебе больше не верю. Я слышу, как она падает передо мной на колени, плачет, что-то, будто в бреду, повторяет. А я вспоминаю слова Аси о том, что я — дура.