голоса

***

У Нечаева голова кругом идет, его тошнит уже второй десяток минут, и перед глазами темнеет. Он прилично ударился затылком и, кажется, надолго отключился. Волосы слиплись от крови, и влажно хлюпала кожа под пальцами. Больно. И так зудело где-то внутри, будто кто-то настраивал радио. Частоту искал подходящую и постоянно промахивался. То ли нарочно, то ли случайно. Мало ли, палец соскользнул. Хотя какой может быть палец в голове. Это ведь даже не сеанс лоботомии. Каждая минута, проведенная с самим собой, превращалась в пытку. Обычная тишина вперемешку с мыслями теперь была переполнена гулом чужих голосов. Стоило подойти к полимеру или просто проскользнуть мимо него, как они напрыгивали, окутывали и подминали под себя. Будто бы пытались затащить к себе и поглотить. Зазывали за собой, умоляли, рассказывали свои бессвязные истории. Назвали по имени, ласково или, наоборот, грубо отталкивали, обливая грязью. Сожрать, переварить и остатки выплюнуть. Пальцы сжимались и хрустели, ногти царапали кожу головы через сплетение косичек. Хотелось выдернуть этот шнур из розетки, чтобы все затихло. Это пугало, это настораживало и это очень раздражало. И Храз еще поверх них расспрашивал о самочувствии, пытался упражняться в ответном сарказме или просто рассказывал ненужную порой научную, нудную чушь. Его никто не просил, обычно просто умоляли заткнуться и не мешать. Но ИИ продолжал засорять эфир своими колкостями насчет того, насколько умен товарищ майор. И легко же это было говорить железке с полимерным нутром, что могла знать все, что угодно. Употребить тонны информации и не сойти с ума, а даже понять, проанализировать и может выдать даже что-то свое, личное. Новое, совершенно неизвестное до этого.       — Они тебе не отвечают, да? Голоса в твоей голове, - Петров выскакивает, как черт и чуть табакерку свою не теряет, запнувшись о выступ на паркете. Всю грациозность рушится со звоном разбитой по неосторожности кружки. Хрупкое такое эго точно смутилось и попыталось задушить самого себя, делая вид, что все в порядке. Хотя это была бы просто наглая, откровенная и липкая ложь, — Ты их просто слышишь и пытаешься среагировать. Глупый пёс и такой беспомощный. Один одинешенек со своей умной перчаткой, — Нечаев даже и не пытался пока отвечать, просто держал предателя на расстоянии вытянутой руки и под чутким собственным контролем. Хотя все рушилось, как карточный домик, под дуновением ветра, — Любишь же ты то тявкать грубо, то молчать, как рыба об лед. Убого.       — Тебе будто бы так мешает мое равнодушие.       — Ну конечно же, — Виктор кружится на месте раз, второй и третий, а потом резко замирает, чеканно ударив пяткой о пятку. Замирает ровно, как оловянный солдатик с рекламной афиши за его спиной. Кажется это была детская постановка, хотя ни одного живого актера там не наблюдалось, что совсем уж удручало. Никакой искренности, только бездушные лица и скорее всего даже без какого-то грима. Просто холодная пустая пластина и железное тело в костюме. Идеально сидящем, потому что пошить партию идентичных по параметрам «кукол» гораздо проще чем подстраиваться под габариты человеческих актрис, — Мне важно твое внимание, потому что больше живых зрителей я здесь не наблюдаю.       — Так отправимся к ДимСергеевичу и уж там пляши сколько влезет.       — Ну уж нет, мне такое совершенно неинтересно. У тебя практически незамутненный разум, чистый будто новенький ботинок прямо с полки магазина. Начистили до блеска перед продажей, а ты и рад услужить. А эта штучка у тебя в голове, что мутит сознание, мне известна. Думаешь я не заметил по камерам, что ты сам себе что-то вещаешь, с полимерным китом беседы ведешь и будто бы почти плачешь, когда смотришь на полимерные сгустки. Это удручает.       — Ты и сам псих похлеще меня, — Сергею обидно и досадно оказываться в одной лодке с кем-то вроде программиста, но в тоже время он чувствует себя не так одиноко. Рана на затылке давно залечена непремом и уже даже не саднит, но сейчас фантомно так чешется и зудит, требует к себе повышенного внимания.       — Я псих немного в иной форме, майор. Я хотя бы осознаю почему у меня в голове с ума сходят мозги. Я слышу крики людей, звуки ломающихся костей, стук механизмов, что я налаживал часами здесь, гул из горла, что вызвала рвота, когда я увидел тело Стефана. В отличие от тебя это можно заглушить только препаратами или… — Петров показательно большим пальцем по горлу проводит, показывая какой именно финал он ждет. Он назад шагает по сцене, но не включает своих балерин плоских. Они просто скалят свои жуткие рты и их нарисованные глаза пялятся в пустоту, даже не шевелятся. И руки свои с острыми, как бритва, лезвиями не опускают. Программист одного из них касается и шипя потом кладет палец в рот, слизывая выступившую кровь. Он изначально планировал феерично покончить с собой, забрызгать все вокруг алой жидкостью. Уйти красиво и запомнится вот так трагично, отпечататься на чьем-то подсознании и застрять там навсегда. Оставив после себя только бесшумный смех от облегчения и горестную улыбку от утраты последнего человека, на которого можно было опереться. Лариса была для него всегда твердым стержнем. Из алмаза сточенным — сильным и в тоже время хрупким. Ей трудно было соответствовать, но как оказалось очень легко угодить. Они оба сталкивались очень часто лбами на бытовой стороне жизни влюбленных, но, расходившись либо по разным комнатам либо по разным квартирам, начинали скучать друг по другу. Терзаться муками совести и в большей степени даже угрызениями. Сразу же бежали обратно, мирились и делали вид будто ничего и не было. За ней будто бы строилась еще и каменная стена, за которой можно было укрыться в «непогоду». Да хоть даже в штиль или самое обычное ненастье. Обычно говорят, что любовь слепа и она вообще делает человека слабым, беспомощным и жалким, но это было правдой лишь отчасти. Петрову хотелось горы свернуть и замыслы своего начальника раскрыть всему миру, а все ради пусть даже слов благодарности. Хотя от поцелуя он бы тоже не отказался, даже если и целомудренного в щеку. Сейчас же этой опоры не было рядом. Она сломалась, рассыпалась и уничтожила его самого осколком прямо в грудь. Пронзила насквозь порядком прохудившееся за тридцать три года сердце. Ведь это был совсем не первый удар от близкого человека, что причинял такой существенный вред. Штокхаузен успел нанести его раньше. Подкравшись так из-за спины, положив донос Сеченову на блюдечке с голубой каемочкой, так еще и умудрившись на стороне за это деньги получить. Непростительно. И раньше, задолго до него и Филатовой была родная мать, что обещала защищать его от побоев отца. Но тот все равно приходил, если поступали отказы ходить на курсы военной подготовки, снимал свой офицерский ремень и опускал тяжелую пряжку между лопаток. Ее железные края были острыми и блестящими от капель крови, что выступали на бледном теле, когда вспарывали кожу. Петров тогда прокусывал насквозь почти собственное запястье, стараясь не вызвать и звука, который мог еще сильнее распалить главную половину семейства. Может травма еще с детства, может травма от предательства, может неурядицы во время обучения в институте, может расставание с Ларисой умудрились вызвать такую какофонию голосов в голове. Виктор совершенно не знал, но он прекрасно понимал, что его нервы с каждой минутой и может даже миллисекундой натягивались, как леска при ловле очень крупной рыбы. Оборвать бы ее и дело с концом, но он продолжал и продолжал тащить все за собой, потому что надеялся обрести жалкий тот намек на счастье и наверное даже свободу. Пусть немного и наивную и скорее всего практически неосуществимую, но попытки любые заставляли каждое утро делать глоток воздуха, а не исполнять предсмертный хрип умирающего.       — А если я скажу, что не знаю и боюсь всей ситуации со мной? — Нечаев удивлен своей откровенности и открытости. Он готов был принять все что угодно: смех, отказ и очевидный пинок под зад с чемоданом витиеватых ругательств. А Петров будто только этого и ждал. Сбрасывает со своего лица маску клоуна, недружелюбия и подбирает эмоцию уже более натуральную. Сочувствие, боль, утрату и понимание.       — Значит я скажу чтобы ты доверился мне. Ступил на эту сторону и принял правила уже другой игры, нацеленной на иной путь. Здесь больше нечего терять и нечего находить, только революцию. Может даже плечо как отступник могу подставить, если хорошо себя вести будешь, — на эти громкие речи хотелось только рассмеяться, глаза закатить или вообще по щеке мягкой ударить. Чтобы след остался и нос разбитый бонусом закровил. Вот только зачем разводить насилие, если враг, который еще и и не друг, совсем безвреден. Тот что-то шаманит в настройках портативной Груши и отключает, затаившуюся для грандиозного выступления Наташу. Массивный с крупными формами робот так и зависла в своем безмолвии, не двинувшись и на миллиметр с места с момента отмены приказа. Будто бездушная груда железа брошенная своим хозяином, который мог с легкостью поместиться внутри ее тела. Сергей понимает, что готов уже на все. В сотый раз выслушать поток мыслей и доводов про Сеченова, рассказ о том как же хорошо он мог бы выступать на такой вот великолепной сцене и срывать овации. Все что угодно лишь бы в голове наступила тишина. Храз цеплялся жгутиками за локоть, умолял все прекратить и вернуться к заданию. Надрывал свою полимерную глотку, рвал несуществующие голосовые связки и тонул в собственных помехах. И замолк, так как понял что не справится — чего уж тут бороться, если природного упрямца совсем тяжело переспорить. Тут уж лучше подождать нужного момента и после выполнить все порученное. Может тогда все мысли встанут на свои места и заблудшая овечка поймет, что слишком далеко отошла от своего пастуха и серый волк может не только обнюхать и с огромной точностью откусить с бочком еще и ногу. Петров обычно не щедр на всякие порывы галантности в отношении мужчин, но все же руку подает, когда ослабевший после потока голосов Нечаев шатается. И тот вцепляется в его ладонь, как утопающий за единственную видимую ему соломинку. Да хоть режущий до плоти кожу камыш был бы сейчас кстати. Они сталкиваются взглядами, переплетаются пальцами и уходят подальше от разрухи и скрипящих по углам роботом с Плющом. Каждая будто бы сворованная сверху минута превращается в час, а после может быть это вырастет в день и неделю. До Филатовой дозвониться оказывается довольно легко, а договориться о встрече еще проще. Она будто бы ждала и надеялась на повторную встречу, прижимала папки и файлы на флешке к себе в наплечной сумке. Ее грустный и полный боли взгляд скользил по фигуре вновь поникшего программиста. Они оба просто молча кивают друг другу будто бы совсем незнакомы. Каждое мгновение рядом отдается той самой ненавистной сердечной болью, что постепенно гаснет как угли в костре после ведра воды. И во время операции Виктор ассистирует пусть и неумело, но зато нос не воротит от вида крови и прочей дряни. Под полимерной кожей просто напросто стояла пластина, что скрывала как дверца подступ к «Восходу». Ларчик просто открывался хотя было довольно нелегко снять правильно проводки и крепления. Нечаев просыпается наутро в тишине. Практически полной, если не считать пения птиц за окном. Он чувствует щекой теплоту чужого тела и судорожно дыша от боли поворачивается, чтобы понять кто рядом. Утыкается взглядом в знакомый ремень и после взгляд поднимает, чтобы упереться в полусонное лицо и руку, что медленно гладила его по волосам. Так мягко и так осторожно, будто это расслабляло программиста больше чем должно было его. И от этих прикосновений все внутри сжимается так сильно что забывается многое, но не прощается. И руки чуть дрожащие сами тянутся вверх, прося наклониться.       — Спасибо, — Петров глаза щурит от недосыпа красные глаза и только головой кивает. А после берет с тумбочки стакан воды и пригоршню таблеток, чтобы тоже не слышать голоса…только уже иные. Они выберутся если оба захотят, если оба станут друг для друга опорой, а Лариса так и замрет на пороге, вспоминая зачем и почему она сделала такой выбор. И не отступит больше, пока они немного по иному собираются вместе, пока по иному смотрят и пока по иному касаются. С искрой чуть угасшей распаляя костер революции и подавляя остаток голосов. А Храз затихает в перчатке на время, анализируя сбившийся сердечный ритм, и думает о том как они оба с Сеченовым тут проебались. Через пару месяцев Нечаев будет снова крутить остатки «Восхода» в руках, поддаваясь воспоминаниям и смотря на остатки Предприятия по телевизору. Они снова тайком подключились к камерам и наблюдали за тем, как роботы устраняют остатки завалов и разрухи, созданных Буравом. Бывший майор будет курить и думать об изученных файлах, о своей умершей жене, о Штокхаузене, что так напрасно погиб, о многих ненужных смертях и все же подставит плечо, когда немного шатаясь после препаратов Петров устроится рядом. На деревянных поддонах, сваленных в кучу у одного нежилого домика, что они заняли недели две назад. Они оба следили друг за другом, но уже были совсем на ином уровне отношений. Терпели, касались и даже могли позволить себе объятия по ночам, если плохо станет. Если одного выворачивали наизнанку ментально и буквально от кошмаров, то второй всегда был рядом: вытирал рвоту с пола ванной, заставлял пить воду и давал спасительную таблетку снотворного. Могли вместе темной ночью выйти на залитое дождем крыльцо, чтобы проветриться и чтобы не разбудить своими разговорами Ларису, что оставалась с ними с момента операции. Она чаще всего молчала и просто помогала на уровне своих возможностей. Корректировала курс лекарств для Виктора и следила за всеми симптомами. Смотрела как проходит восстановление после извлечения «Восхода», вещь все ещё было непонятно что может учинить организм в любой момент, избавившись от этого тумблера. Лимбо больше не появлялось, белая кошка и яркие пестрые картинки не мерещились, так что можно было немного расслабиться. Виктор завел привычку сразу говорить о своих проблемах. Когда голоса снова к нему возвращались, он утыкался лбом в крепкую спину рядом с ним и не отходил, пока пульсация противная в висках не стихала. Может дело в эффекте плацебо от близости, а может Сергей и правда мог собой лечить. По крайней мере от его неловких поцелуев в лоб или щеку становилось тепло внутри, от его объятий не веяло смертью или опасностью, только чувством защиты. Даже с молчавшим до сих пор Хразом, что яростно внутри перчатки, наверное, рвал и метал, его нельзя было бояться. Заслужил свое хрупкое доверие, потому что благодарил тихо практически каждое утро, прижимая к груди программиста через слои одеяла как мягкую игрушку. Филатова же на них только вздыхает и делает завтрак на троих. Пока есть возможность жить как живётся они этим пользуются. И пока голоса в голове можно контролировать…пока…