Музыкальное

      Вика проходит по тёмному коридору, от стен которого отбиваются звуки различных музыкальных инструментов. В них не желает расплываться, потому что не слышит нужное звучание чёрно-белых клавиш. В голове перебирает все возможные и выученные ноты, потому что надо.       Потому что надо не ей. Потому что надо Марьяне Михайловне. Потому что надо для неё.       Школа подобна лабиринту. Запутаться можно с лёгкостью, но Райдос уже давно заучила нужный кабинет, его номер и саму комнату. Запомнила где и что расставлено, запомнила каждый цветок на подоконнике у Марьяны Михайловны, запомнила каждое касание женщины к хрупким плечам Вики.       Ближе к двери слышится мелодия, слышится игра, слышится искусство, Райдос и осознать не успевает, что улыбается. Так невольно, но так привычно, уголки тонких губ тянутся вверх. Понимает, что придётся прервать, понимает, что снова сейчас встретится с чужой, аристократской осанкой и ровными, не как у всех, пальцами.       Не стучится даже, просто открывает скрипящую дверь медленно, чтобы тише войти, чтобы не напугать. И сидит она — рыжая, покрытая родинками и мурашками от холода, потому что платье с короткими рукавами, лёгкое для осени. Волнистые волосы спускаются на плечи, над укладкой женщина каждый день старается, а Виктория наивно вгоняет себе в голову мысль, что это-всё-для-неё. Хочется верить и думать так, не хочет думать о правде совершенно.       Крадётся тихо, Марьяна, кажется, её и не слышит. Райдос наблюдает за укладывающимися пальцами на клавиши, такими тонкими и идеальными. Романова создаёт, импровизирует, плывёт по инструменту. Качается телом из стороны в сторону, качает головой под звук, потому что слишком вдохновляюще и воодушевлённо, мычит и напевает временами. Музыкой рассказывает своё спокойное состояние.       «Нежная-нежная.» — думает Вика, скользя глазами-бусинами по позвоночнику, желая дотронуться. Корит себя за такие мысли, корит себя за непонятные думы и ложные веры. Знает, что нельзя и не может.       Вслушивается и сама не улавливает тот момент, когда забылась, когда ноты прекратили свое звучание, пальцы больше не двигаются, а мирно укладываются на колени.       Марьяна поворачивает на неё голову, улыбается, так как рада видеть, спрашивает:       — Ну, как тебе? Смогла бы такое сыграть? — встаёт, уступает место Райдос, но та и не думает садиться.       Вика боится сдвинуться с места, боится, что лисьи глаза вовсе перестанут смотреть на неё, а рыжие волосы перестанут обдавать жаром каждый раз.       — Марьяна Михайловна, смогу, но не хочу, — голову опускает.       Понимает, что если дело касается какого-нибудь конкурса от школы или, например, самого важного концерта в её жизни — ей плевать. Энтузиазма не вызывает. Если дело коснётся Романовой — Вика послушно прибежит, окажется рядом, сядет с нотным станом, заучит и постарается.       И всё же, она действительно садится. Спину не выпрямляет, потому что знает, что сразу после этого последует привычное:       — Виктория, — так строго, но так любимо. — Сколько раз тебе ещё повторять? Осанку держи!       Руки тёплые, совсем не тяжелые, укладываются на плечи, расправляет и мнёт, массажирует, не подозревая, что у Вики бешено бьётся сердце, как в первый раз. По предплечью ползет пальцами прямо к ладоням Райдос, берёт её руки в свои и на инструмент укладывают.

Ладони даже на ласковые-материнские похожи где-то, как Вика думает, хотя откуда Вике знать, что такое «любящая мать»?

      Романова вообще строгой не была. Шутки да и только. Она не ворчащая скрипачка — Надежда Эдуардовна — которая спуску не даст.       Только кажется сукой — глаза хитрющие, улыбка коварная, скулы острые, язык длинный. И мало кто понимает, что она и обидеть-то никого не хочет. Все тут нежные и ранимые собрались, музыканты похуже актеров драму сыграют.       — Вика, девочка моя, — электрошок, током слово «моя» в теле отдаётся, потому что Райдос — маленькая и травмированная. — Я давно тебе говорила, что ты многое умеешь, просто для других не стараешься. Почему на конкурсы не ходишь?       Внутри горькое чувство.       «Не дотянула? Опять не так сыграла? Но я же старалась!» — в голову лезет только паршивое чувство и такие же мысли.       — Я из школы недавно хотела уйти, а вы мне про конкурсы, — ухмыляется, делает вид, что ни капли не задело.       Марьяна знала и знает, помнить тоже будет. Потому что причина несостоявшегося ухода — она сама. Потому что чувствует вину за то, что позволила девчушке влюбиться, потому что позволяла ей не раз оставаться после занятий в кабинете, пить чай с шоколадками и поплакаться себе в плечо.       Ей история даже помнится, до сих пор, как мать Вики фортепиано её хотела продать. Вспоминает, как Райдос ни то плакала, ни то смеялась, рассказывала бурно, а потом сразу же успокаивалась, потому что боялась спугнуть Романову детской эмоциональностью.       — Я не заставляю, но неужели ты не хочешь продемонстрировать свои способности? — Марьяна спрашивает с такой надеждой, так как хочет продвинуть её подальше, отдать в нужные, музыкальные руки, хочет внушить ей любовь к искусству, а не к взрослой женщине.       — Вам, разве что, хочется продемонстрировать, а для других конфиденциально, — шутит неумело и неуместно, привыкает к такой манере общения и закрывается в себе.       Как бы невзначай горбится, опять, а затем чувствует родное прикосновение.       — Вика, ну! — Марьяне снова приходится выравнивать спину. — Начинай.       И заиграла мелодия, которую понимают только они, которую из всех выпускников прочувствовать смогла только Райдос.       Музыка пробиралась под кожу, и не зря юная пианистка думает, что наушники и книги, отданные Марьяной Михайловной — лучший способ забыться.       Немного сбивается, теряется и стыдится, потому что думала, что провинилась. По привычке ожидает крик или, как минимум, разговор на повышенных тонах, а потом сразу же понимает, что она не в квартире, которую даже своей назвать не может, а в кабинете, который в сто раз роднее.       Вместо этого получает только лицо Марьяны Михайловны возле её собственного, рыжие пряди, касающиеся ушей девчонки, и щёки близко-близко.       Полушепот врезается в голову, а разум пытается заблокировать тот факт, что Вику трясёт. Как защитная реакция, мозг не хочет принимать явственность.       — Смотри, как надо, — и тут же Романова начинает наигрывать то самое, что и Вика, а та и не слушает.       Она лишь думает о том, как бы сейчас не встретиться взглядом со своей преподавательницей в отражении глянцевого инструмента.