Пальто

У меня в доме поселилось пальто. Совершенно незнакомое, ничейное, ненужное никому; взялось прямо из ниоткуда — одним словом, странное какое-то. Я не заметила его, когда въезжала: думала, что шкаф, встроенный между коридором и спальней, пустой. А там, в самом тёмном углу, продавливая вешалку и угрюмо бросая чёрную тень на фанерные стенки — тяжёлая вещь с чужого плеча из хорошей шерсти, залосненной с левого бока. В правом кармане была чёрная бандана в белый цветок и мексиканские узоры. Она подходила к пальто примерно так же, как белые тапочки к костюму-двойке. Пальто никому не мешало в шкафу, но я почему-то посмотрела на него внимательнее и подумала засунуть на антресоли. А подумав, конечно, быстро завесила собственными вещами до лучших времён. Потом закружилась в повседневной суете. Работа, мать её, с восьми до девяти, потом час в метро, двадцать минут до дома, посмотреть на тусклое небо в колодце многоэтажек. И всё. День кончился. Я могла дышать эти полчаса бесполезного стояния в пустом и неуютном дворе, разгоняя в лёгких городскую суетливость. Некогда было разбираться с домом, немытыми тарелками и не разобранным от вещей прежних жильцов балконом. Дома царил хаос и необжитой холод. Меня выедало изнутри и не было никакого дела до пальто. Но пальто было дело до меня.

***

В моей конуре было тихо и покойно. Мир вокруг жил по своим правилам, куда-то спешил, шумел. Соседи вращались по собственным орбитам, как планеты, а у меня — блаженный стазис. Здесь время густело, как мармелад, хоть руками трогай. Воздух имел свой цвет: графитовый, тусклый и крупитчатый. Неважно, что ремонт был старый, что кран подтекал, а руки его починить так и не доходили. И что чашки не собственные, а от старой хозяйки, и две — со щербатыми краями. Да пусть. Я была одна и была счастлива. В ту ночь промозглая осень стучалась дождём в стёкла и барабанила касанием холодных пальцев по окнам, желая стать моей единственной гостьей. Белый свет от телевизора мерцал допоздна, пока я кемарила, свернувшись под пледом. А когда проснулась и выключила безжизненное бормотание ночных новостей, комната окунулась в темноту, поскрипывания и шорохи. В полудрёме мерещилось, стоило спросонья приоткрыть узкой полосочкой глаза, что в окна тянутся длинные кривые пальцы вместо веток. Я смежила веки и задышала глубже, проваливаясь в сон, как в облако почернелой сахарной ваты. Былая сладость превращалась в горькую гарь, отдаваясь на языке металлом. По периферии закрытых глаз зарделось багровыми вспышками… сон утягивал всё глубже в свой колодец, а затем дверца шкафа тихо запела. И я открыла глаза, увидев, что в дверях повисло в воздухе, словно живое, пальто. Как ни в чём не бывало, чернело в и без того чёрном проёме, приподняв пошедшие складками рукава. А после мягко осело на пол, будто притворяясь неживым.

***

Проблема была в том, что толком никто из предыдущих владельцев квартиры не знал, откуда пальто вообще взялось. — У меня никогда такого не было. — Да снесите на помойку, делов-то! — Пальто? Какое пальто? Извините, некогда! — и я слышала короткие гудки в трубке. По телефону много всего не узнаешь, люди спешат. Они сбыли тебе двадцать один квадратный метр человекогроба, ты им больше не нужен. Покинули своё гнездо и вмиг забыли про тебя и про него, забрав из пыльных углов свой скарб и обживая им новые пыльные углы. А ты живи с пальто и разбирайся как хочешь. — Вот же выродки, — ругнулась я, поняв, что мне никто ничего не скажет. Бывших собственников было только двое, да ещё одна — так, просто жиличка. Их номера быстро заныли гудками, а тайну пальто мне так никто и не сообщил. Тогда я вернулась вечером и уже сама осмотрела шкаф внимательнее. Обшарпанные местами двери — особенно много царапин было по лакированному краю и изнутри — всё ещё смотрелись весьма достойно. Шкаф был не простой, а с антресолями прямо под потолок. Шпонированное коричневое чудовище. Такие вот шкафы вели в Нарнию или к неприятностям. Там можно было прятать когорту любовников. Там можно было устроить целый склеп для скелетов. Надо было тогда шкаф выломать из стены, вынести прочь из квартирки, разбить топором в щепы и слушать, как он воет и стонет, когда лезвие рубит стенки и колет двери. Но я лишь осторожно вынула пальто и уложила его на диван, пристально разглядывая. В висках жилкой бился стыд — испугаться тряпки! — и страх. Тряпки не левитируют ночами сами по себе. Пальто безвинно висело на деревянной вешалке со старым металлическим крючком, но, когда я коснулась его, чтоб убрать обратно, оно коснулось меня рукавом в ответ.

***

Не быстро, но первый страх прошёл, крики погасли, я отлепилась от угла, туда отскочила как перепуганная кошка. Меня охватил атавистический испуг перед неизведанным. Оно живое, пресвятые угодники! Но касание оставило ласкающий след на запястье, будто под чёрным рукавом была чья-то тёплая ладонь. Сглотнув комок поперёк горла и выждав столько, чтоб не умереть от разрыва сердца, я вновь подошла ближе и дотронулась до вытертого рукава. В груди стучало и кололо иглой. Я думала, что не переживу, если вновь оно оживёт — но когда пальто снова шевельнулось, дрожь обратилась из испуганной в приятную. Дурные мысли отлетели прочь и спали шелухой с притихшего сознания. Пальто опять коснулось меня, и мне почудилось, что под плоскостью ткани что-то есть.

***

Оно оживало с каждым днём всё быстрее. Сначала висело в шкафу, куда я торопливо убрала его дрожащими руками. Ум прояснялся утром и затуманивался с закатом, но, чем дольше я была с ним, тем труднее стало выдерживать долгие дни. По ночам, поскрипывая дверцей, пальто отпирало свою нафталиновую пыльную тюрьму и молча глядело на меня, гипнотически поблёскивая полумесяцами света на пуговицах. Невозможно было оторвать взгляд от сгустившегося мрака над воротником, откуда что-то пристально смотрело. Шерстистая ткань перекатывалась под пальцами, когда я брала пальто на разобранную постель и укладывала на колени, поглаживая воротник и карманы. Скрестив в лодыжках голые ноги, чуяла, как холод стыло морозит кожу, и только под объятиями из рукавов было уютно. Старые пальто обычно пахнут нафталином и таким же старым одеколонами с резкой гвоздикой, но это окутывало запахом густого ладана, как в церкви, словно его окуривали не единожды дымом из чадящего кадила, и сладковатой загнивающей пылью. Зарываясь носом в воротник каждую ночь, однажды я решилась уснуть поверх пальто — и вскоре оно заменило мне одеяло. А потом внутри появился он. Укладывая тяжёлое пальто себе на руки, я теперь прислонялась к спинке дивана. Пальто устраивалось в объятиях и обретало мужские объёмы. Грудь его мерно вздымалась в ровном дыхании. Оно спокойно складывало на ней рукава-руки и давило плотской тяжестью на моё тело, вжимая его в постель. Хотелось плакать от восторга, кричать от страха и смеяться в голос… нелепо. Странно. Страшно. Оно и впрямь живое? Или это я схожу с ума?

***

Руки жили под подкладкой. Я узнала это не сразу. Едва вернувшись одним вечером с работы, я взяла большие ножницы с чёрной ручкой и осторожно подрезала ткань. Его шёпот не оставлял меня несколько ночей кряду, но только сегодня я расслышала ясно, пока ехала на грёбаную работу как на повинность: «Я внутри. Освободи меня». Я едва дождалась вечера. Щёлк! Ножницы порвали ткань. Длинные пальцы, похожие на пауков, выползли оттуда. Затем из-под плоской подкладки на спине высунулась вздувшаяся прожилками выпуклых вен сильная рука — прямо по локоть. Я сглотнула, подняв ножницы и впервые думая сбежать. Но рука напряглась и порвала подкладку ещё больше, высвобождая вторую кисть и второе запястье… Оно просунуло их в рукава, и я подивилась, как же красивы у его пальцы. Я склонилась к пальто ниже, и оно коснулось руками моего лица. Обводя сбитыми подушечками мои губы, они проникали в рот и ласкали язык до корня, заставляя зайтись тугим возбуждением. Они скользили ниже и выше по телу, гладили, нежили, выкручивали плоть. Толкнув мои податливо разведённые ноги, вдалбливались по фаланги в жаркую глубину лона, искусно подчиняя себе и выворачивая уже меня наизнанку, словно это я была вещью, а пальто — живым. Длинные грубые пальцы блестели и влажно скользили в особом ритме. Я дышала взахлёб и обвила руками плечи мужские и литые — клянусь, совершенно настоящие! Я не помнила, как и когда всё началось, но помнила, чем закончилось. Судорога предоргазменной вспышки встряхнула меня раз и другой. Я уже тогда знала, темнея взглядом, что укроюсь этим пальто ночью. И стану ближе к кому-то или чему-то.

***

Рук оказалось восемь. С ними пальто походило на здорового паука. Оно облегало при каждом движении рельеф мышц и широкую грудь, выступающие лопатки, рисовало точёные плечи. Оно податливо ложилось в ладонь гибкой поясницей и ставило колено между моих ног, пока холодные пальцы ночь за ночью исследовали тело, забираясь под одежду. И, срывая стон за стоном, пальто жило тем, что часами напролёт ласкало меня, заставляя всматриваться в непроглядную тьму под воротником. Она сочилась между пуговиц тем сильнее, чем ярче были вспышки перед моими глазами, и руки, обжимая тело кольцами до хруста костей, словно шептали мне что-то. «Быть частью меня. Быть частью тебя. Стать кем-то новым».

***

Я забыла, что значит — торопиться на работу. Телефон в помойку, провода перерезаны, я оставила себе лишь жалкие перерывы на перекус и спешила к нему, садясь перед шкафом и выжидая заката. Противиться ему было нельзя. Дымный сумрак над безголовым воротником гипнотизировал. Прошло целых три недели, когда в каждой ладони появилось по зубастой пасти, совсем как в венериной мухоловке. Пальто оставляло на моём теле ленивые укусы, но я морщилась и лишь влекла его к себе за воротник, второй рукой скользя по вытертому левому боку, под которым чувствовала чье-то сильное, узкое бедро. Оно поедало меня и пило мою кровь, да и пусть — все вокруг делали то же самое, но куда более неприятно. Целый мир проиграл душной комнате, и однажды я подумала — какого чёрта?! — и решила в ней остаться. С приходом ночи пальто выползало из шкафа, выпрастывая руки из разрезов ткани, воротника и рукавов, и по-паучьи волочилось ко мне, чёрной тенью прыгало на ноги. Оно погружало в меня руки уже по самые кисти, заставляя дрожать на них и биться мотыльком в паутинной сетке. Ноги мои не держали, колени подгибались: по внутренней стороне бёдер стекала собственная смазка, с каждым разом мне становилось лучше и хуже одновременно — и я понимала, что это неправильно, но сделать с собой ничего не могла. Я обожала своё пальто. Чудовищный паук из рук и пальцев всасывался ладонями в груди и живот, цветком покрывал и прикусывал лобок, пока наконец, на исходе октября, не положил руку мне на губы, впервые целуя. И когда во влажный и тесный рот в ладони скользнул мой язык, а воронкообразная зубастая пасть ответно втянула его в себя, голову прострелило от затылка до переносицы осознание острого довольства. Я обмякла и расслабилась во множестве рук, подхвативших под ягодицы, за бёдра, под шею и за талию, повисая в них и зная: я поднимаюсь в воздух вместе с ним. Пальто под подкладкой завозилось, разрывая ткань. Мне не нужно было зашивать её: всякий раз она оказывалась целой, сколько бы рук ни терзали её. Вжимая в себя живое тело, всё слаще и глубже, две руки, проникшие в самую глубину моей плоти, искусали меня изнутри. — Ещё… Горячая боль заполонила бока и разлилась в животе, пошедшем кровью. Она потекла по бёдрам и струйками поползла к коленям, а рты выгрызали внутри меня проходы. Руки скользнули внутрь уже по локти и резким рывком сломали мне тазовые кости. Но боли не было. — Ещё… Под тканью пальто вздулась мускулистая спина. Оно треснуло, но не порвалось до конца. Нитки вздыбились, как выхлестнувшие из-под мяса нервы. Моя грудь зашлась хрипом, когда собственные кости громко щёлкнули: тогда впервые пришла яркая боль. Его острые ногти раздирали мне спину, плечи и ляжки; одна царапина покрывала другую, кровь пачкала простыни. Он положил ладонь мне на лицо, закрывая тусклый свет с потолка. «Ты же хотела быть частью чего-то прекрасного». Рука сжалась внутри в тугой кулак. Мой живот скрутило узлом, и пальто легко — словно встряхнуло вещь — притянуло меня к себе. И тогда пальто впервые бережно распахнулось, раззявленная пастью чёрная подкладка зажглась алым нёбом, а из неё показался целый ряд зубов — от воротника до полы. «Ты хотела быть со мной?» «Ты хотела быть во мне?» Чужой тихий голос отстукивал по коже дробными нафталиновыми шариками. Пахло дымом и церковью. С громким глотком пальто вобрало меня глубже в пасть. Зубастую, очень зубастую пасть. Ласкающие руки напряглись и вздулись канатами мышц, когда я, умирая, сунула пальцы под матрас. Кровь заливала лоб и глаза, но я нащупала рукоять ножа. «Ты хотела быть мной?» Оно укутало меня бережно, словно нежный любовник; запахнуло ото всех невзгод. Неблагодарная. Я ненавидела себя, но занесла нож и погрузила в его пасть по чёрную рукоять, пронзая пальто насквозь. Окунулась в блаженную тьму и тишину, распласталась в объятиях любимого гипнотически и чудовищно существа — и рванула рукой вперёд прежде, чем она сломалась с противным хрустом. Кость порвала кожу, открытый перелом вспух некрасивым обломком. Словно в отместку, я разрезала пальто, так, что со спины у него выглянуло серебрящееся острие ножа. — И хочу до сих пор, — хрипло призналась я, замирая в тугом коконе множества рук, стиснувших со всех сторон. Он влез пальцами в мой рот, больно растянул его в уродливой улыбке. Нажал ими на глаза, выдавливая их. Разорвал грудь, линчуя меня, и намотал тёмные волосы на кулак, чтобы откинуть мне голову назад. «Тогда не сопротивляйся». В маленькой, душной комнате было, как всегда, тихо. Мир жил вокруг своими шумными мультивселенными. Никому до меня не было дела. Никто даже не заметил, что со мной сделалось что-то не то. Спохватились, но многим позже. «Решись, ты со мной — или с ними». Нож выпал из моей руки. Я обмякла в бесконечном тепле разверстой пасти и прикосновениях сильных рук. Обмякла и податливо вжалась в тугой кокон из старой чёрной ткани, чтобы ощутить, как изнутри, подхватив когтями под пупок, он вывернул меня наизнанку — по образу и по подобию своему, наконец-то срастаясь в одно прекрасное целое. Чтобы потом начать совсем новую, совсем далёкую от пыльного шкафа жизнь.