Цветы для мисс Зое

У Ханджи Зое давно есть одна вещь, которая остается неизменной вот уже несколько лет каждое утро субботы — цветы. Какие бы бури не происходили в ее жизни, куда бы не забрасывала судьба, ровно в девять часов утра курьер звонит в дверь, чтобы улыбнуться доброй улыбкой и передать букет белых гортензий. Потрясающей красоты цветы всегда упакованы скромно и без излишеств — в простую коричневую бумагу, которую Ханджи выбрасывает, освобождая нежные лепестки. У нее припасен десяток ваз, по которым она распределяет их, стараясь расставить сосуды по всей небольшой квартире. Куда бы она ни шла, какую бы поверхность сегодня ни выбирала для работы, в глаза бросаются крупные соцветия, нежно распускающиеся, ощущая избыток воды. В воздухе круглогодично витает легкий мягкий аромат цветов и какое бы время года не стояло, Ханджи чувствует себя будто в летнем саду. Есть только одна загвоздка во всем этом великолепии: доктор Зое не имеет понятия, откуда эти еженедельные подарки берутся. Если раньше, по первости, неконтролируемое природное любопытство толкало ее на различного рода расследования и попытки выяснить имя загадочного отправителя, то со временем потребность в разгадке тайны сошла на нет. Ей все еще было интересно. Но она уже давно может спокойно засыпать без мысли о таинственной щедрой личности. Будни слишком сильно затягивают ее внимание. Круговорот приемов, операций, бумажной волокиты, толпы студентов, которых она должна обучить и передать свои знания — все это высасывает из Ханджи силы, и концу очередного дежурства она валится на диван в ординаторской, скидывая с носа очки и устало потирая переносицу. От постоянного ношения у нее уже образовываются отметины на загорелой коже, но женщина привычно не обращает внимание на свой внешний вид. У нее нет времени на обед, чего уж говорить о том, чтобы следить за состоянием волос или внешностью. Оттого все вокруг считают ее серой мышкой. Заурядной чухонкой, возомнившей из себя невесть что. Ни красный диплом медицинской академии, ни блестяще пройденная ординатура, ни тысячи рекомендаций не избавляют ее от насмешек медицинских сестер, их едких комментариев и обидных прозвищ. Впрочем, Зое на это внимание не обращает. Одета в броню с юности, привыкла к издевкам любого уровня, противостоит абсолютно всему, что услужливо подсовывает ей жизнь. — Цветы для мисс Зое, — произносит прямо над ее головой один из ее лучших ассистентов. Светловолосый Моблит очарователен, особенно с ее букетом в руках, готовый выронить его на голову своей взбалмошной начальнице. Он принимает их всякий раз, когда Зое оказывается на дежурстве в субботу, и услужливый курьер привозит их прямо в больницу. Его эта забавная традиция умиляет даже в некотором роде. То, как у этой сумасшедшей гениальной женщины, которая не видит ничего дальше своего носа, если это не касается медицины, есть очень упорный ухажер. И очень анонимный. — Поставь их в вазу, будь добр. У меня операция через час. Я должна отдохнуть хоть сорок минут. — Есть, мэм! — чеканит парень, будто честь отдает. Ханджи лишь морщится в ответ. Она подобное обращение не любит. У нее слишком много знакомых среди военных, чтобы равнодушно относиться ко всему, что касается армии. И один из ее старых товарищей, из тех, что носят форму и погоны, ждет с ней встречи ровно через неделю. Если, конечно, она сможет пережить это утомительное дежурство. Прежде чем отправиться в операционную, она проводит кончиками пальцев по раскрывшимся цветкам. Наклоняется поближе, ощущая нежное касание на коже, вдыхает полной грудью аромат, мгновенно окутывающий ее, успокаивающий. Какое бы дерьмо не случалось, тонкий запах цветов в ее жизни — это что-то постоянное. Неизменное, как само течение времени. Ее личная константа. Неделя оказывается смазанным пятном, состоящим из серости осенних будней, проливного дождя, затапливающего ботинки, когда Ханджи пытается, перепрыгивая лужи, добраться до работы. Эта промозглость делает ее унылой, простуженной и абсолютно лишенной сил. Лишь природное упрямство и преданность работе позволяют женщине дожить до выходных. Засыпая вечером пятницы с бутылкой дешевого вина в руке, Зое думает о том, что ее жизнь не менее унылая, чем эта погода за окном. Пробуждение оказывается не из легких — ее личный неизменный будильник в виде пожилого курьера ровно в девять заставляет вытащить тело из постели и принять букет. Она не злится и даже не раздражается. Будь это кто угодно другой, Зое бы, вероятно, убила на месте за столь дерзкую попытку пробудить ее в законный выходной. Цветы же сглаживают ее настроение, и она тратит целых сорок минут, чтобы разобрать ветки и расставить вазы. Вспоминая о вечернем визите старого друга, она даже наводит порядок в небольшой квартирке. Сгребает хлам в шкаф, создавая видимость относительной чистоты. Расстилает плед на диване, расставляет кучу маленьких подушек, дарящих даже уют этому вечному свинарнику. Старина Эрвин пунктуален, как часы — появляется на пороге в восемь, облаченный в парадную форму, держа в руках янтарный виски из далёких краев и нацепив на лицо самую обворожительную улыбку. Такая способность обольстить любого. У Зое на нее давно иммунитет. Она бросается на шею мужчины с разбегу, сгребая того в охапку и прижимаясь крепко-крепко, пытаясь найти подтверждение его физического присутствия. Они не видятся пару лет с тех пор, как все из их школьной компании не разъезжаются кто куда, устраивая свои жизни. Эрвин, Нанаба и вечно хмурый Леви выбирают военную академию и постоянные разъезды и командировки. Майк и сама Ханджи остаются в родном городке, посвящая себя медицине. Ей хочется верить, что это не перестает делать их друзьями, что среди них все еще есть та связь из юношеских времен, но Нанаба становится такой взрослой и серьезной, что уже не распознаешь ее улыбку на лице. Смит получает высокий пост и учится тонкостям политических игр, иногда забывая, что он не на высокопоставленном приеме. Майк хандрит чаще обычного и хмурится так, что стареет явно лет на двадцать раньше положенного. Аккермана Ханджи не видела давно. Уже вряд ли даже сможет представить, как он сейчас выглядит. Все эти печальные мысли растворяются в алкоголе и отличной еде из доставки, которую Зое подает к столу. Она блестяще орудует скальпелем и может делать разрезы на тончайших сосудах организма. Разделать же курицу ножом — большая проблема, заканчивающаяся травмами и настоящей катастрофой на кухне. Поэтому эта часть квартиры остается стерильно чистой почти всегда. Секрет в том, что Ханджи пользуется там лишь микроволновкой и кофеваркой. Да она и не ест почти. Незачем. — Ты совсем не изменилась, Хан. Все такая же, как в детстве, — гремит своим низким голосом Эрвин, откидываясь на спинку дивана. Он шутит и травит байки и, выпив третий стакан, порывисто обнимает Ханджи за плечи, признаваясь, что скучает по своей самой лучшей подруге. — Я тоже скучаю, Эрвин. Каждый день, — отвечает она, ни капли не лукавя. — Сдается мне, что те времена были лучшими в нашей жизни. Такие простые. Иногда мне хочется туда вернуться. — Снова носить брекеты и слышать «зубрила» из каждого утюга? — поддразнивает мужчина, хихикая. — Последний, кто назвал меня зубрилой, оказался со сломанной челюстью, насколько я помню. Воспоминание вызывает волну мурашек по спине. Над ней издеваются буквально все, кто только могут, начиная от младшеклассников и заканчивая учителями. Несуразная, шумная, слишком умная для их захудалого городка, высокая как шпала, да еще и с брекетами во весь рот. Только ленивый не дает ей прозвище, и только одному человеку всегда было позволено называть ее совершенно безобидным «очкастая». Он заслуживает это право, разбивая носы всем ее обидчикам без разбора. Леви помнится ей хмурым и замкнутым. Из неблагополучной семьи он вливается в их странную снобскую компанию внезапно и прочно. Становится неотъемлемой ее частью на долгие годы. Его рыцарские порывы всегда становились поводом для шуток Эрвина и Майка, но было достаточно только грозного взгляда, чтобы урезонить парней, бывших уже тогда выше его на три головы. Леви поступает на службу сразу после колледжа и смерти матери, исчезая из их жизней почти бесследно. Остаются лишь редкие письма и фото. Хотя Ханджи точно знает, что Смит видится с ним куда чаще, чем рассказывает. — У тебя тут какой-то ботанический сад, ей богу, — тянет Эрвин, принюхиваясь к цветкам, стоящим на столе рядом с их наполненными стаканами. — Как у твоей матушки в саду. Тоже белые. Зое улыбается грустно, стараясь не думать о заднем дворе родительского дома, где проходит все детство, читая книги в большом кресле под старым дубом, играя с их пушистым псом Реджи и любуясь гортензиями, что росли, казалось, везде. Мамины цветы пахнут, как она сама — какой-то чарующей теплотой и домашним уютом. Ханджи никогда не ассоциирует эти букеты с давно умершей мамой, но слова Смита поддевают что-то такое в ее душе, что вызывает непередаваемую тупую боль в районе груди. — Они приходят каждую субботу пару лет. У меня тут и правда настоящий сад. Эрвин застывает, слегка хмурясь, будто задумывается о чем-то. Слишком серьезный для того количества виски, что он уже выпил. — От кого они приходят? Зое пожимает плечами непринужденно. — Не знаю. Я пыталась выяснить, но курьерская фирма доставляет по заказу одного цветочного магазинчика на окраине, а там мне отказались разглашать информацию. Сказали, что их заказчик захотел остаться анонимным. Смит выдыхает тяжело и протяжно, опрокидывая залпом еще стакан. Ханджи чувствует нутром, что он хочет завести какой-то сложный разговор и всеми силами придумывает, как его избежать. — Помнишь, как ты напилась после выпускного из колледжа? — Пф, если бы я помнила хоть половину из того дня, было куда проще жить. Ей не нравится даже думать о том дне, потому что омрачен он был болью потери, тоской и отсутствием каких-либо планов и желания строить свою дальнейшую жизнь. Ко дню получения диплома могила ее матери еще не успевает порасти травой, а та огромная душевная рана, оставшаяся от этой серьезной потери, не затягивается ни на миллиметр. Ханджи тогда напивается так, как не напивалась ни до, ни после. Настолько, что обездвиженное тело Леви и Эрвин несут в опустевший дом ранним утром. — Ты рыдала тогда навзрыд почти всю ночь, — напоминает немилосердно старый друг. — Мы никак не могли тебя успокоить. Ты все говорила про ушедшее девство и про то, что не сможешь жить в этом мире одна. Мы пытались тебя успокоить, но все было безрезультатно. Ни шутки, ничего не помогало. Зое верит на слово. Ничего из того, что Эрвин говорит, в ее сознании не остается. Дрянная водка и дешевое вино стирают начисто все воспоминания, оставляя за собой абсолютную стерильность. — Ты сказала тогда, что даже сад твоей мамы завянет, потому что ты никудышная дочь. И что ты больше никогда не увидишь ее гортензий. Это вполне звучит как правда. Ее цветы и впрямь умирают вскоре, оставшись без внимания любящих рук. Из Ханджи садовод совсем никакой, да и времени на такие вещи у нее не никогда и не было. И как бы не было жаль, она все равно продолжает видеть мамины цветы каждый день. Из года в год. Каждую субботу. Картина все никак не складывается в голове, и женщина покорно ждет, пока Смит закончит свой рассказ. — Ты правда не помнишь, — констатирует он и берет протяжную паузу, прежде чем продолжить. — Леви сказал тогда, что будет посылать тебе цветы каждую неделю до конца твоей жизни, если это поможет тебе пережить потерю. Ханджи вскидывает голову так резко, что виски расплескивается ей на джинсы, но внимания она этому не придает. Смотрит выжидающе, уже откровенно боясь услышать конец этой истории. Пазл в голове складывается, но отчего-то Зое кажется, что это осознание разобьет ее на части. — Ты не поверила, а когда он поклялся памятью собственной матери, то поцеловала его. Зое жмурит глаза, совершенно по-детски зажимает рот рукой до боли, давя рвущийся наружу всхлип. Хмурый Леви, проявляющий чувств не больше, чем кактус в горшке. Леви, тоже переживающий тогда трагическую смерть матери. Леви, избивающий злобных ребят, которые вздумали кидаться ее учебниками в пятом классе. Леви, чуть не убивший ее одногруппника в медицинской академии, когда узнал, что тот распускал про нее сплетни по всему кампусу. Леви, которого после того дня она, кажется, больше и не видела толком. — Аккерман, ублюдок, держит свое слово, — подытоживает Смит свой рассказ. Зое не выдерживает. Слезы начинают катиться бесконтрольно из глаз, но она упорно прижимает ладонь ко рту, гася любой намек на рыдания. Не может позволить лучшему другу наблюдать ее излишнюю слабость. Не может допустить мысли, что, будучи такой интеллектуально одаренной, она не замечает очевидных вещей. Ведь Аккерман и вправду ублюдок. Отсекает себя из ее жизни намеренно и целенаправленно, но Ханджи упорно не желает этого замечать годами. Только для нее у него нет времени на встречи. Со Смитом он видится регулярно, с Нанабой служит в одном подразделении войск. Даже для Майка у него находится время выпить хотя бы раз в год. Только от Ханджи он берет трубки редко и с неохотой, говорит скупо и наигранно, будто давит слова. Все это должно было что-то значить, но она даже сейчас не может понять что. Вот тебе и умнейшая из всех. Смит притягивает ее в объятья, гладит по голове и заставляет уткнуться в плечо, пропитывая слезами форменную рубашку. Его забота никак не соотносится с тем, что он собирается сказать дальше, вонзая нож в ее неприкрытую спину. От того женщина теряет бдительность. — Он тебя любил, наверное, с детства, — тихо произносит Эрвин у нее над головой. — Бьюсь об заклад, любит до сих пор. Ханджи плачет почти час, а когда успокаивается, то бросает взгляд на цветы, источающие приятный тонкий аромат и воспоминания. О маме, которая учила читать и пела песни, всякий раз ковыряясь в саду. О Леви, который был ее опорой настолько, что она и не заметила, что ее жизнь начала крошиться именно в тот момент, когда он решил исчезнуть. — Где он? Зое никогда спонтанной не была. За всем внешним хаосом прячется четкая система, понятная, впрочем, только ей. Поэтому сиюминутное решение взять отпуск впервые в жизни и сорваться на другой конец света кажется ей глупой затеей, но у нее есть куча времени подумать об этом, сидя в самолете и глядя, как проплывает внизу бескрайняя синева Атлантики. Тягучие мысли заполняют голову, но, потратив больше десяти часов на самокопание, она приходит к выводу, что это то, чего она хочет. В ней нет никаких сомнений, когда она сходит с трапа самолета в Анкаре. Ей предстоит еще несколько перелетов и пара часов в машине, пока она не окажется у ворот Американской военной базы и не протянет свое разрешение на посещение. Смит постарался и подергал за нужные ниточки. Молодой солдат приветливо улыбается и провожает ее в здание штаба, где в одном из кабинетов работает тот, к кому она прилетела выразить благодарность. Она застывает у двери с надписью «Капрал Аккерман Л.» на добрых пять минут, пока не слышит из-за стены недовольное «Войдите уже!». Три глубоких вдоха, несколько болезненных ударов сердца, и она толкает дверь, встречаясь со знакомой серостью глаз. Офицер перед ней едва ли походит на ее старого друга, и он не в силах сдержать удивления, что проскальзывает на лице. — Ханджи? Что ты тут делаешь? Леви поддается вперед, и сама Ханджи делает пару шагов навстречу, захлопывая дверь за спиной. Оказываясь слишком близко к нему, от пытливого взора не скрывается тот факт, что он все еще несколько ниже, но гораздо шире в плечах, чем был. Военная форма сидит идеально, на ней нет ни одного залома и пятнышка, и это очень в духе старого доброго Аккермана. — Я приехала, чтобы поблагодарить за цветы. Вот так просто Зое формулирует то, зачем проделала весь этот долгий путь длинной в несколько дней. Ей, конечно, хочется сказать гораздо больше. Начать с описания глубочайшего чувства тоски, которое испытывает изо дня в день из-за того, что он пожелал больше не быть частью ее жизни. Рассказать, как печаль стала ее лучшим другом, как заполнила все будни, окрашивая их в серый. Как ее работа не приносит должного удовольствия и как все ее существование разделено лишь субботами, когда она понимает, что кто-то в этом гнилом мире о ней все-таки думает. Вместо этого она подается вперед осторожно. Касается сначала кончиками пальцев его плеч, а не почувствовав ни тени сопротивления, притягивает его к себе, заковывая в крепкие объятья. Ханджи может открытой кожей ощущать, как мужчина глубоко вдыхает, утыкаясь головой куда-то в изгиб ее шеи. Как грубые руки, которые не должны быть способны ни на какую ласку, ложатся на ее талию излишне нежно. Трепетно, будто сам он боится своих действий не меньше, чем она. — Почему ты ни разу не прикладывал записки к цветам? — шепчет Ханджи. — Почему ты ни разу не сказал, что это ты? Он не отвечает, застывая перед ней. В нем нет сил дать объяснение собственным поступкам, Леви привык за эти годы больше не думать об этом, считая себя просто конченным дураком. Он привык убегать от самого себя, от нее, от чертового жестокого мира. — Я просто хотел тебя радовать, — раздается его тихий голос. Ровный, не выражающий никаких эмоций. В противовес скупости речи дрожь в его руках выдает Аккермана с головой. И ее он контролировать не способен. Ханджи отстраняется, заглядывая в его глаза вновь. Она страстно желает увидеть в них ответ, и Леви смотрит, не отрываясь, не отворачивая головы. Каждый пытается что-то прочитать на дне чужих зрачков, и Зое это удается блестяще. Потому что перед ней — полное отражение того, что она видит в зеркале изо дня в день: глубокое одиночество, грусть и горечь. Только есть что-то во взгляде Леви, что заставляет ее поддаться вперед. Есть там какое-то иррациональное обожание, то, что нормальный человек, вероятно, назвал бы любовью. Ханджи в любовь не верит. По крайне мере в то, что она может быть в это чувство вовлечена. В ее жизни могло быть сколько угодно много мимолетных связей, которые на утро становились абсолютно ничем для нее, потому что даже допустить мысль о чем-то большем, чем плотское — дикость. Ей не верится, что может быть что-то возвышенное по отношению к ней — сумасшедшей, разбитой и одинокой. Заглядывая в глаза Леви, она понимает — может. Он не пошевелится и никогда не сделает к ней первый шаг из-за простого страха быть отверженным. Потому что видел это сотни раз в жизни. Как все, кто был хоть слегка неравнодушен к Зое, оставались со сплошь разбитыми сердцами (и носами), а она шла по жизни дальше, не придавая этому значения. Поэтому, когда она сама его целует, осторожно прижимаясь губами к его губам, он несколько раз удивленно моргает. Потому что это слишком похоже на сон. Ханджи Зое, прилетевшая через пол света в Турцию, получившая каким-то образом доступ на военную авиабазу, только чтобы поблагодарить за внимание и поцеловать его? Разве это должно удивлять человека, который слал ей три года ее любимые цветы каждую субботу, только чтобы она больше не грустила? Он отрывает руки от талии, только чтобы коснуться лица, оглаживая осторожно большими пальцами острые скулы, так и не разорвав поцелуй. Это ощущается совсем не так, как та пьяная близость в тот единственный раз, когда они целовались. Сейчас все слишком реально. Настолько, что Ханджи вжимается в него, прикусывает нижнюю губу, дразня и вовлекая во что-то, что таит в себе обещание чего-то большего. Отрываясь от нее, наконец, чтобы нормально вдохнуть, Аккерман снова, на этот раз уже сам, заключает ее в объятья. Прижимает к себе так, будто не собирается никогда больше отпускать. — Я просто хотел, чтобы ты всегда улыбалась, очкастая.