Элегия

"Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы" © "Мцыри"

Мутное посеревшее светило скрывалось за туманными ватными тучами. Со стороны было непонятно, это облака сползли так низко, словно падающие декорации огромного муторного шатра, или же песчаные бури, словно всколыхнувшийся песок морского дна взбаламученно взвился вверх, заслоняя от зрителей чистый небесный свет и превращая ослепительные золотые лучи в неизвестные доселе гранулы желтизны из тёмного блеклого ныне шара солнца, стремительно катившегося к горизонту. Моргнув ещё несколько раз, оно упало за сцену театра. Наверное, закатилось к ансамблю, играющую агонию, превращая всё вокруг, сметая в единую элегию заката мира Ночью в пустыне становится особенно холодно: мрачный холод, днём ютившийся в щелях между камнями, под тенью невысоких колючих кустов или шагов редких путников и животных, выползает наружу с густым шипением, обволакивает каждый камень своей ситцеватой вуалью, нароваясь подкрасться к взрывающемуся тысячами искр костерку, накрыть, потушить прохладным заунывным ветром, и унести в охапку куда-то в свой мир. Костёр развели тут же, послушно стаскивая с углов ненужную пока мебель. Шелковистый бархат, обтянутый и громко ломающийся в отблесках прыгающих искр, тотчас исчез в дымчатой пасти костра, орошая всё вокруг своим подозрительным мигающим отсветом, почти что с нежными нотками подчеркивая усталость того места, где мы сейчас все находились. Обшарпанные до желтизны, каменные столбы, так походившие на мраморные колонны Древнего Рима, затягивались, завались внутрь полукольцом, открывая всем путникам взор на бесконечный горизонт, суетившийся песчанаными волнами. На тёплый дымок, волочившийся по холодноватому песку, не подогревающегося солнцем, вспорхнул подтянутый звереныш. Хвост кисточкой оставил борозды, которые тут же затянул песчинками ветер, а на людей уставились два чёрных глубоких омута. Большие уши зарыскали по сторонам, и, осмелев от своей незамеченности, зверёк подпрыгнул чуть ближе, останавливаясь совсем близко от моей ноги, так что его свистящее дыхание грело покрытую мурашками кожу. Однако так спокойствия и не было ни у кого: всё вокруг безучастливо, но деловито существовало: несколько человек в тесной форме мобильной оперативной группы, черт разберешь уже какой, караулили вход в небольшой массивный люк. Там, внизу, располагался настоящий бункер, где свет и полутьма граничит с душистым теплом и лихорадочным холодом, где все оставшиеся сотрудники забиваются в угол в попытке дольше выжить, шныряют оттуда бусинками глаз, совсем как смелый тушканчик у моих ног... Были и те, кто как я остались снаружи, все больше не случайные гражданские, а заключённые-сотрудники в оранжевых робах и чёрными номерами, отрешенными словно неловкие черточки дат на могильных камнях, несколько МОГовцев, что слишком требовательно относились к своей работе даже после начала конца света, несколько учёных в халатах и уже без оных. Именно сейчас, пока небо заволакивает предсмертная контузия, можно лучше всего рассмотреть калейдоскоп человеческого характера и железной воли. Доктору Саймону Глассу наверняка бы понравилось, но он там, где-то в недрах подземных тоннелей. Помогает ли отчаявшимся людям или также как и они пытается быть озабоченным о своём выживании..? Впрочем, не одно ли это тоже? Диоген, кажется, там же... Сотрудник в рваном халате приподнялся, усиленно моргая. С глаз на хрупкую бумагу сорвалось пару влажных солёных капель, а бинты, слегка потрёпанные и испачканные от многочисленных падений, спали на лицо одной грудой. Перевязать сейчас было некому, и он раздражённо снял их, рвано бросая в костёр и ловко попадая. Кажется, он и сам удивился такому - немного дрожащие губы приподнялись в изумлённой нерешительной улыбке, а в глазах пронёсся блеск от костра, с самой глубины стучащего в висках сердца. Он вдруг совсем слегка отодвинул от себя раскрытый блокнотик и ручку, пододвргаясь ближе к полукружку возле костра, где велись непринужденные с первого взгляда беседы под ласковый треск костровой сонаты. -Да что эти ваши любовные истории, когда мы все здесь умрём вместе с нашими чувствами - надрывался сиплым и громким полушёпотом средних лет мужчина в оранжевой под цвет робы скособоченной шапке. Из-под неё вились густые кудри, отдалённо напоминая переменчивые барханы. Глаза азартно горели лживыми истинами и неподдельной смиренной безысходностью. Кажется, его звали Игнатьич, - так к нему обращалось раньше парочку дэшек, переведённых из русской Зоны.... Но ныне все они петляют где-то далеко внизу, в бункерской свободе, сжатой в рамках тугих железобетонных скрипучих от насеста тяжкой реальности стен. Подхватили так называть его и остальные. -Игнатьич, ну не скажи - посмеивался другой человек в робе, больше похожий на таежного казака, сошедшего со страниц исторических книжек. И трубка была при нём, деревянная, добротная, дым от которой смешивался со смолянистым дымком костра, разводя полог из запахов где-то под обвалившимся наполовину каменным потолком. Даже блестела в костровых бликах серьга, тонкая и звенящая, словно тетива охотничьего лука. Весь он был удалой и такой же звенящий и ловкий, даже голос, которым казак спокойно и размеренно говорил как пел бы или шептал, в этом отчего-то сомнений не было - Вот до Фонда, значицо, была у меня жёнушка. Такую, что нигде не найти. Это я вам точно говорю! Хозяйственная, як птичка, но не в клетке, а в лесу на деревце. Когда я смотрел на неё, казалось, что в груди не хватает места, и в голове не хватает... Мечтательные нотки повисли в воздухе, и все слушали его молча, переживая истории наяву все вместе. И это казалось правильным. Нет ничего искреннее на свете, чем отчаянные истории людей на закате мира. -Ну а сейчас где она может быть, может, её и найти можно... Теперь-то особенно - загорелый молодой парень поднял чаячьи глубокие как блюдце глаза. Его роба вся потрескалась от рваных узоров, а голос словно всегда был взволнованный, да и сам он был неугомонным деревцем, пытающимся вытнуться вверх как можно скорее. Молчали только подбитый жизнью доктор и мужчина с жёстким ёжиком волос, приглаженным через силу. В нём всё, казалось, жило и дышало "через силу", приторно не по-настоящему и отрешенно. К нему не обращались, и он не обращался ни к кому, видом напоминая пушистого того тушканчика у ног доктора, разве что более зажатого. Притом зажимал себя он сам. -Да как где, умерла тогда ещё. Я потому и попал в тюрьму, а оттедова в Фонд.. - спокойно отвечал казачок Так разговор полз, обволакивая присуствующих. Даже МОГовцы притихли, подслушивая то, о чем говорили заключённые под симфонию догорающего багрового бархата. На миг становилось тихо, а затем, почти с усилием каторжного рабочего, разговор продолжался вновь. Костёр горел по-пластилиновому мягко, обволакивая дымом потолочные дыры, через которые падал вниз косой серебристый свет лунной паутины. Скачущие неугомонные язычки пламени отбрасывали живые блики на лица сидящих, заставляя их невольно дёргаться от воющей пустынной пурги, что вот-вот должна была смертоносным смерчем залететь внутрь, раздирая жёстким ветром людскую плоть. Если, конечно, раньше не доберутся объекты, коих теперь не держит совершенно ничего. Казак морщился, иногда специально поднимая взгляд на горизонт. Игнатьич и малец старались держатся в неведении, пока глаз не начинал дёргаться от смертельного смрадного предчувствия. Его невозможно было игнорировать, и я иногда тоже ежился от горечи слов и ощущений на языке. То ли из-за этого предчувствия, то ли почему-то ещё, казачок вдруг вскинулся, морщась от трубочного табака во рту: -Я вот давеча такую историю-с, значицо, слышал, ну-ка... Давайте, что ли. Малец! А ну-ка росскажь, у тебя-то получшеé будет, слышал, это вы ж там и были. -Да, в Алагадде мы были...- парнишка кивнул, мечтательно щурясь. Блики поселились в складочках на коже, только добавляя ему того поэтичного настроя, что появляется у молодых людей при рассказе о своих приключениях - Но расскажу я о легенде, которую нам рассказал библиотекарь, она интереснее, чем то, чем мы там занимались И он начал рассказ, иногда робко поднимая взгляд к далёкой буре, не выдерживая пустой горечи мыслей и далёких слов.