Битые чашки

      — Знаете, я никогда не пойму, почему народ выбрал такого Архонта.       Иногда ты осознаешь, будто тонешь. Вода засасывает тебя на самое дно, без малейших попыток на спасение. И чем больше ты сопротивляешься этому, тем быстрее вода попадает в твои легкие, тем сложнее, тем бесполезней твои попытки спастись и выплыть на поверхность. Фокалорс совсем не нравились зелено-болотные тона цитадели со стеклянно-изумрудным куполом, все здесь напоминало сумерские краски и что-то родное-подводное — в комнате ниже уровня берега, перед столом с вполне материальными чашками, чайником и небольшой тарелкой печенья она осознавала, что тонет.       Словно несчастная Офелия в спокойном течении перед тем, как уйти на дно, растворившись в его черноте.       — Печальные переговоры перетекают во что-то очень нежелательное, мисс Арлекино, не завышайте надежд.       Ловким движением Фурина поправила шляпу на голове и продолжила привычно улыбаться, слегка скалясь и не собираюсь давать никакого рычага воздействия — что-то лишнее, то ли грация, то ли привычки, то ли внешние детали, в ней все же останутся навсегда. Из соображений личной безопасности и выдвинутой роли Правосудия, эстетики и символизма.

      О, похоже, ты жестоко ошибаешься.

      Она не сомневалась, что никак не может доверять ничему, связанному с Арлекино. Различия разбивались на осколки под звон печальных голосов, рассекали сетчатку и отражались на коре рассудка давно не сложившейся дипломатией. Выражение лица — расслабленные черты; заботливое, граничащее с озабоченным — достаточно подозрительное, чтобы неохотно принять его за искренне. Умереть могут только живые – но в то же время Фурине отчаянно хотелось верить – затаенно надеяться, – что опасения смерти были только у нее в голове.       — Это… всего лишь простая чашка чая, верно? — растерянно спросила она, с недоверием уловив боковым зрением знакомый силуэт собеседницы. На небольшом столике напиток, вздымавшийся в воздух пар, ее старания затеряться среди собственного самообладания, напоследок скользнув взглядом по серебристым волосам женщины, выгнувшей брови в изумлении и элегантным жестом помешивающей сахар в хрупком фарфоре.       — Богиня Справедливости, которая настолько полна сомнений, что простая чашка чая кажется ей подозрительной… — голос четвертой Предвестницы серебрился нескрываемым злорадством. — Вы не хотите поговорить, как самые обычные мирные смертные?       — Д-да... прошу прощения, ничего плохого.

Тик-так, Фокалорс.

      Фурина вздохнула глубоко. Ее поджатые губы расслаблены, ушла морщинка у переносицы, а взгляд приобрел тяжелую осмысленность. Кажется, она про себя приняла осознание, что гостья с поистине колоссальной выдержкой сдерживала себя, с трепетной осторожностью прогоняя пламя по венам, стремясь свести неизбежное неудобство к деликатному минимуму, как и воспламенение из чувств.       — Не хочу заставлять Вас мучиться от моей несдержанности… — произнесла Арлекино очень, очень спокойно, сбивая остатки упования. — Помню, как Вы были явно расстроены.

      Расстроена?

      — Как же скучно, — кивнула ей Фурина утомленно с ноткой театральности, закинув ногу на ногу. Но это не то, что подсказывали инстинкты. О воды, она видит дрожь в моем теле! — У меня сейчас голова пойдет кругом от этих слащавых речей!       Кажется, глаза Арлекино разгорелись красным сильнее. Её напускной безразличный вид казался по-детски фальшивым. Фурина не была рассеянной, чтобы не видеть, что эта Предвестница ведь — человек, смертный, совершенно типичный — артистка, не всегда, ни в полной мере, только в моменты, когда хаос покорно сворачивался у ее ног. Все еще в образе – обрекает ее на повторение истории лишь для того, чтобы сохранить собственную суть.

Глубокое уважение к Арлекино выступило внутренним ограничителем.

      – Вы разбираетесь в искусстве и говорите вслух, не мой Архонт.       – И говорю лишь истину.       – Что мне весьма лестно, должна признать...       В повисшей осторожно тишине Фокалорс свела брови вверх, потому что не хотела отвечать, не знала, что в движениях ее сквозит страхом от каждого воспоминания за забытые давно годы. К сожалению — в глубине души, потрясенно и нелепо, что-то готово разыграть самую драматичную трагикомедию, и выстроенная гармония будет нарушена в заседании, чтобы отправить на все четыре стороны, велев никогда больше не оказываться на ее пороге. И Фурину раздражала эта глупая игра слов с именами-прозвищами, самоконтролем, неотвеченными вопросами, как и жалостливые взгляды. Плохо – никто не смел жалеть ее, никто, кроме бедняжки Навии, но даже жалость не шла ни в какое сравнение с тем, что несла в себе пасол с дипломатическим иммунитетом.       Фурина бы превознесла ее ко многим – эфемерная сущность, аномалия ночи, демон – она не верит, что такое может существовать. Блуждание сомнения с изнанки и впрямь напоминает змеистые молнии, половинящие радужку крест на крест, как кровавой трещиной, Фурине жутко, паскудно-дурная, плотоядная ухмылка. В чем заключалась истинная сила этой женщины?

      Ведь «Валет» значение для нечестного человека.

      Непредсказуемая, необратимая, рискованная Слуга.       — Я готова повторяться снова и снова: ты или твои коллеги ничего не добьются от Фонтейна, – спустя время молчания заговорила Фурина. Нет, она не позволит мыслям о какой-то глупости испортить настроение. – Скажите, чего именно Вы пытаетесь добиться, Арлекино?.       Сердце стучало так оглушительно громко и болезненно. Фурина сама невольно улыбнулась шире, перенимая жар, разгоняемый по венам, и закрыла глаза перед потаенным, не пойманным немыслимыи чудовищем, более с неотрывной суровостью не следящем за поддержанием образа. Фурина могла разглядеть ее истинное «я» за поверхностным фасадом отчаяния. Глаза Арлекино выдавали ее, выдавали источник ее разочарования – воплощение неотвратимого, того, что дом у нее не над головой, а за тысячи километров на снежных вершинах. Пути их, как глашатой судьи и смертной Слуги, так разнятся, что идеально сплетаются воедино. Ибо не было отчаяния более мрачного и разрушительного, чем у Богини Справедливости, Богини Закона, обманывающей естественный ход вещей, заложенных святыми. А может, Арлекино – дно жизни, настолько пустое, что притягивает к себе бушующую бурю?       — Гидро Архонту не идет на пользу одиночество, дорогая Фокалорс.       Фурина распахнула ресницы, поджав губы. Дорогая Фокалорс? Над ее головой сомкнулись черные воды горя, в венах вспыхнула бесполезная, ледяная ярость, как только Арлекино озвучила ее имя в такой покровительственной манере. Как… Как она может быть такой надменно-манерной и высокомерной? Словно Предвестница знает все ее мысли, знает, как пользоваться знаниями, потому что никто не внемлет ее просьбам о помощи.       Неуважение к Архонтам недопустимо, жажда их сил — алчна; а Сердце Бога...       — Дорогая Фокалорс? — чашка в руках чуть не затрещала, а мятный аромат совсем не успокаивал. — Вы смеете быть здесь после того, как оскорбили мое достоинство несколько раз?       — Если Вы настолько обидчивы, то правосудие Фонтейна гораздо более хрупко, чем я предполагала изначально.       Арлекино подыгрывает, казалось, с нескрываемым сожалением, в согласии склонив голову, но на губах все же мелькает тень легкой, открытой улыбки. Слышится стук ее каблуков, движение мебели. Раскрывая ворот фрака (без крыльев свободы), Арлекино придвинулась ближе, чтобы быть ровно напротив, подперев ладонью подбородок почти насмешливо, и безмолвием своим требовала ответа.

       Нет, нет, почему бы не сосредоточиться на чем-то важном?

      Фурина не считала, сколько дней прошло с той самой минуты как закончилась их последняя встреча, какое-то совершенно мерзкое чувство незавершенности терзало ее изнутри. И что это может означать: тотальный конец мирного исхода или глухую безвкусную пустоту? Она вспоминала снова и снова: мягкий взгляд, скрывавший за собой неподконтрольное безумие и непроизвольно читаемые истины, непонимание, зачем они обязаны проходить через все это, если можно пойти друг к другу навстречу или окончательно указать на дверь — и сейчас Фурине казалось, будто бы ничего из этого не происходило, уж точно не в этой жизни ей полагается вкусить и толику ветрености. В этой — посланница с темными целями угощала невероятными слабдостьями, приятная погода на поверхности, красивый, глубокий подводный мир, в котором несло течением тысячи существ.       ...такой же глубоко-темный, как глубина чарующих глаз многоликого безумия, ломающего само пространство и время в одной ней – чистая квинтэссенция власти. Без намека на злобу, скорее напротив — с этой умоляющей чертовской добротой в надежде добиться чего-то. И, по правде говоря, Фурина не могла не предположить, что приглашение к переговорам – светской беседе? Откровению? ‒ не продиктовано вежливостью и постепенно перетекло во что-то мирное именно по ее воле. Из-за отсутствия помощников у трона — и Предвестница Фатуи не самое страшное, что могло прийти.       «Смотри, как я сжигаю все дотла».

Осуждать ее за содеянное – глупо, потому что, будь бы Фурина на ее месте, то поступила бы так же..

      Часы ожили в разуме с приходом в Кур-де-Фонтейн.       — Настоящее испытание для ценностей Архонта происходит, когда приходится принимать трудные решения.       — Пока я серьезно отношусь к своему титулу, меня нельзя заменить, – напомнила Фурина, цедя сквозь зубы.       Чай едва не выплеснулся за края. Очевидная ложь! Зачем тогда она здесь? Доказать, что ее Царица небезосновательно права? Тогда Фурина чересчур поздно осознала, что позабыла о своем напускном спокойствии, не обращая внимания на то, насколько сентиментальными будут ее слова.       — Вы все еще смотрите на меня, леди Фурина.              Ее слова сильнее, чем укор, и тоном ниже, чем замечание. Ощущение стойкой злобы растеклось напалмом по внутренностям, желая выйти вместе со взрывом наружу. Удушливый жар против воли распространился по шее и немедленно поднялся к лицу – слишком свежи еще в памяти ее последние секунды перед падением к ее ногам. Ха, как ты смеешь, я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то пытался на меня влиять! Чай отозвался на языке приятным вкусом и теплом.       — Не каждый день мило беседуешь с кем-то из Фатуи, – Арлекино не двигалась, не обратила внимания на ее секундные движения в сторону, будто бы боялась вспугнуть. Будто бы люди не рискнут причинить вреда божеству, будто бы они обе в объятиях смерти, а под белой перчаткой холодеют пальцы в мелком треморе рук, когда Арлекино постукивает ногтями по столу мерно три раза. – Вы... не красноречивость, а невероятная кровожа...       — Разве Вы не знаете, что пристально смотреть считается невежливым? — продолжила Арлекино со звенящим эхом, подавшись вперед, и губы Предвестницы замерли в около блаженной улыбке. – Не мне говорить Вам о манерах, не правда ли? Посмотрите, до чего довели нас боги – как жаль, что Ваша принадлежность к Семерым Вас не спасала.       Она не скажет никогда, что забыть ее физически не может. Не сознается великому юдексу, что Арлекино, наверное, единственная, от чьего присутствия сможет подвергнуться эрозии слишком быстро – особенно та слабая, спрятавшаяся крохотным огоньком где-то на краю ее сознания, личность с всегда лживым взглядом. Фурина не собиралась пытаться покинуть комнату и заканчивать разговор, желая разглядеть настоящее естество женщины перед ней – но препятствовало слишком, слишком многое. Ей не нужно сменять маску за маской, улыбаться обольстительно и играть карамельно-собранно. Ей не нужно вестись на эксперименты с чужим подсознанием для поиска информации – Арлекино здесь случайный, не желанный гость.

      Прекрати это!

      Внезапно все слова стали какими-то глупыми, как будто лишенными смысла, Фурина совершенно не знала, что хотела ответить, оставаться ли спокойной дальше или высказать все, наконец вернувшись обратно во дворец. Она смотрела на печенье в тарелке, прокручивая в голове десятки вариаций, но все казалось таким неважным, недостаточно убедительным для ее образа… Боль «сквозь сердце». И сколько бы она ни продумывала в голове одно несчастное предложение, все еще не было понятно, как относиться к этому факту.       — А… я… эм, — с виноватой улыбкой поспешила заговорить Фурина, облизывая губы. Заезженная пластинка, застрявшая между желанием и потребностью. — У меня есть свои причины вести себя так.       Валет рассмеялась всласть от шутки и нет, словно веселясь над чем-то неизвестным. Гулко и неживо, отчего на несколько секунд Фурина потерялась в пространстве, в голосе и в воздухе, не видя ничего смешного. А затем Арлекино – как в той же комнате несколько дней назад – кисло усмехнулась, небрежно зачесав рассыпчатую челку одним движением, и откинулась на спинку стула, прежде чем ее улыбка стала пугающей.       – Конечно, у Вас есть причины, очень правильные, чтобы бояться, – в ее мире она всего лишь искринка, ради которой можно позволить делать то, что получается лучше всего, тушить лукавить. – И мне в самом деле больно, когда я смотрю на тебя.       Что-то заскреблось в ней, что-то царапало изнутри, от этого чувства тяжесть давит на ребра, хочется вывернуть себя наизнанку, пытаясь скрыть, насколько сложно было держаться стойко; что-то будто натягивает нервы, что-то, что описать не в силах, и Фурине не по душе. Она не перестала глядеть на ее снизу вверх в ответ, улыбка медленно поредела, сменяясь нейтральным выражением. Аудиенция со справедливым божеством на дне океана, и оттого Фокалорс чувствовала себя только хуже, потому что, почти не замечая того, как моргала она, только испытывала неприязнь к происходящему, и желание вырваться, отряхнуться как можно быстрее и затеряться как можно дальше от жуткой, невыносимой, но не изменившей своим принципам Арлекино, пока багряная бездна зрачков сковывала чем-то гнетущим, отягощенным, надрывно-печальным и жутким в своей неизбежности.       Стоит заметить, что просто по обычаям вежливого общения теперь уже никто не кличел. Фурина не сводила глаз лишь на одно и почему-то не отбрасывала мысли, что что-то не так. Сколько еще она сможет вести в этой миниатюре, балансировать на краю пропасти, захлебываясь эффектом бабочки и горьким счастьем?       — Тебе не кажется, что все происходящее сейчас выглядит странно? — уважительные обращения отошли в сторону, взгляд Фурины заметался по комнате в поисках чего-нибудь, что могло бы отвлечь от их взаимодействия. — В один момент ты насмехаешься и угрожаешь мне, в следующий ты предлагаешь мне чашку чая и ведешь себя дружелюбно. Это неправильно.       Женщина не ответила, и спустя несколько секунд фантомный смех слишком оживленно эхом прозвучал в стенах помещения. Взгляд Фурины неумолимо вернулся к ней. К такой спокойной четвертой Предвестнице, к ее выражению лица, на котором не было тех эмоций, свойственных всем людям – только фальш. Арлекино могла бы сжечь все вокруг в замысловатом танце огня и дыма, если бы захотела, правда. К ее облегчению, она все еще этого не сделала. Арлекино от нее далеко-далеко, на расстоянии вытянутой руки, но Фурина беспокойно снова фиксирует шляпу, благодарная, что не была непосредственно рядом.

Сама элегантность, разве что делает то, что сделал бы злодей.

      Воспоминания прорезались неоправданно, отчаянно. А Предвестница выдержала паузу, Словно в ответ на ее мысли ладонью указала туда, где у каждого еще не умершего бьется жизнь, — Фурина хочет ужаснуться, но понимает: что-то не стучит ее собственное и святое.       — Я хочу завершить то, зачем я здесь, моя прекрасная леди, — голос Арлекино упоительный, но интонация легкая и несколько снисходительная. Чашка из ее рук вернулась обратно на поверхность стола со слишком оглушительным звоном, едва не разбившись о блюдечко. — Твое Сердце Бога не что иное, как бесполезный кусок погибели в твоих руках или, лучше сказать, в твоей груди….       Тут же тело обуяла дрожь озноба, мурашки опечаленной мольбы ‒ холод сковал ее с беспощаднейшей жаждой. Фальш в фарсе Фурине не к лицу, когда пара точных фраз выбила остатки кислорода. Капля высеченного образа в затягивающим океаном амплуа.       — Мое Сердце Бога в первую очередь собственность моего народа, разумеется, — непринужденно возразила Фурина, припадая к горячей чашке, это, в купе с общей доброжелательностью, сделало им честь. Сладкий вкус выпечки бесконечно напоминал об опасности. — Для защиты и поддержания справедливости.

Немыслимая опрометчивость.

      — Справедливость не всегда сбывается, — сладко прошептала Арлекино с придушенным треском, каким раскалываются слова, выбиваемые из ребер, вынуждая Фурину закатить глаза, наконец не в силах больше смотреть. — Иногда она свершается только тогда, когда она подходит тем, кто хочет ею воспользоваться.       Откуда ей знать, что есть настоящее в моей вотчине?              – Никто из вас не знает ничего о значении справедливости! – внезапно нахмурилась Фурина от нарастающей злости и опешила от ее размаха понимания и собственной нерасторопности.       – Оу, правда?       Фокалорс вздернула высоко подбородок слишком поспешно, чтобы всерьез продолжить притворяться равнодушной и посмотрела куда-то ей за спину. И вновь оцепенела, так остро ощущая это состояние, словно впадает в него каждый раз, пока Арлекино выражалась загадками, пока ласково, но оставляя невидимый ожог, что тут же сникает, шептала оба ее имени. Там, на расстоянии в пару десятков сантиметров, Фурина могла поклясться, что от посланницы Царицы не ушло то – она слышала, она точно слышала, – как бьется трепыхнувшееся божественное, но настойчивое сердце.

Не стоит. Чревато. Против правил

      Предупреждение. Невиллетт бы нашел способ ответить как полагается. Почему ей снова приходится оставаться без него? Сколько времени прошло с тех пор, как они здесь? Часы? Минуты?...

      Почему так трудно держаться?

      – Ваше превосходство надо мной мне ничего не объясняет, Арлекино, – напомнила Фокалорс, но на последнем слоге голос не прозвучал, не дрогнув. – И подобная грубость в отношении ваших амбиций больше недопустима.       – Я верила, что мой великий Архонт сделала бы все, чтобы спасти невинные души, — отвечает Арлекино, проводя рукой по своим мягким волосам и улыбаясь испытывающе, дьявольски. На крупной броше на ее рубашке или застывшая в свежем цвете кровь, перемеженные угольно-черные искры, или осыпавшаяся рубиновая крошка, что отвлекает на себя.       Фурина вспоминает: сейчас ей около пяти сотен лет и Фонтейн процветает в своей обыденности. Живет и существует в уединении — аккуратно-артистичный, непреступный, в котором стены станут ловушкой; правильный защищенный мир внутри большого Тейвата, которому суждено быть наказанным.       Наверное, Арлекино об Оратрис не подумает. Наверное, не забрать ее на дно с собой.... тонеттонетвсетонет.       Минул всего один удар сердца, как и чутье, будто воздух вокруг трескается по-настоящему. Ярость боролась с глубоким страхом, никогда не исчезающим по-настоящему, пытаясь контролировать эмоции, и побеждала лишь с небольшим перевесом. Чашка грела ощущение близкой катастрофы под пальцами, жар огня, холодная-холодная Арлекино, красный резонирует с цветом глаз, и Фокалорс – не ее Царица и не ее Архонт. Только вот Фокалорс почему-то пала куда раньше Фурины.       – Вы и сама вода, и стихийное бедствие, из-за которой никого не останется. О чем Вы думаете до сих пор?       Фурина не может не вздрогнуть, не желая слышать ни слова о трагедии Фонтейна, сравнимой с катаклизмом прошлого. Одна ее часть – та, что видела многое, и знает, что цена человеческой жизни ценится дороже, – отбрасывает мысли. Одна часть — не выделившая тех, кто искренне дорог и тех, кого нужно защитить, — требует по-неясному панически: останови ее это сейчас же.

      — Ваша земля, Ваша культура, Ваш спектакль правосудия, искусные подданные и Вы сами под великим ужасным приливом океана, – так же исступлено отозвалась Арлекино, ломая последние воздвигнутые стены и увлекая за собой. Нет, еще не пришло время, и не кажется четвертая Предвестница непостижимо холодной для утопленницы. Она прекрасна, она – кровь чего-то древнего, а значит никогда более не родом отсюда. – Скажите, о чем Вы думаете, когда представляете себя совсем одной у трона, леди Фурина?       Здания рушатся в этом пророчестве, волны поднимаются высоко, а в темноте мелькает гидро смертоностное, всеуничтожающее. Фокалорс бы вдохнуть, легкие разрывает море вместо вздоха, выдоха, Фокалорс бы закричать, заговорить, к небу летят пузыри вместо слов, вместо перехода гласных, величественных речей Семерых, но Фокалорс говорит себе, что еще не время растворяться – святая великомученица, жертвенный агнец ответственности; Фокалорс видит каждый из ныне живущих. Несколько сотен лет – дар лукавого. Фокалорс – та, кому в будущем суждено стать сведением грехопадения. Фурина безустанно и красочно представляла все, что в эту самую секунду могла бы сделать ввереная «Валет», номер Четыре, леди с именем нечистого, Предвестница, и, сама того не желая, обреченно ощущала время без стрелок.       – О том, что ничего не произойдет. О том, что э-т-о-г-о не случится.       – Вдох за жизнь взаймы, Фурина?       – Чей, если не мой, Арлекино?       Она не знала, о чем думала – знала только, отчего плакала: бескрайнее горе, горе несчастное, горе, где кончено все, горе прощальное, горе, признающее, что есть только ее одиночество и воспоминания, раскрашенные насыщеннее и насыщеннее. У нее внутри боязнь привязанности, неуверенность в каждом сказанном слове и желание возразить бесчисленное множество раз переплетаются и в прожитых столетиях отражаются боязнью миловидной улыбки, сменившей агонию при виде синевы пучины, когда хотелось взмолиться о сострадании и милосердии — к тем заблудшим душам, чьи истории превращены в драматизированные выступления о преступлении. Столетие назад все было мирно, десятки лет просто, и правильно, и смирно, веками оправдывались худшие из обманов – и «мы обречены» выведено по буквам перманентными чернилами, разоблачая в непоколебимой, безрассудной справедливости.       — ...Однако Ваш регион намного краше, чем когда я была здесь еще будучи ребенком, – почти перегнувшись через стол, пропела Арлекино и едва притронулась к ненужной здесь вилке, прежде чем ее голос снова похолодел. – Возьмите печенье, вкусное.       Предвестница приподнялась медленно-медленно, разворачивая перед ней испещренную черным, будто бы пеплом осыпанную, ладонь, словно предлагая один-единственный, но самый правильный путь, однако без объяснений осеклась и, сев обратно, сделала глоток из своей чашки. Тень одного лица в другом, со своими глазами-крестиками, а моргает не чаще, чем мертвые. От нее не пахнет разложившейся плотью, только чистотой жасмина и пеплом. Кожа, точно потекли чернила… Почему она такая? Если бы и спросила, ответ был бы настолько туманным, что разболелась бы голова — Фокалорс уверена. Нет ничего хуже, чем говорить с ней. Безрезультатно. Нет, нет, нет, стоп…       — Фурина, Ваше Превосходительство, я посетила Фонтейн не ради моих детей, — хихиканье постепенно переросло в хихиканье-гнусное, и зрачки Фурины ширятся сначала от не(до)верия, а затем от страха. На ее черной ладони ни сажи, ни ожогов, ни перчаток, а Арлекино только мягко гладила ее по руке. — До той поры, пока мы не поссорились, спросите меня... все, что угодно.

      Поговори со мной, и тогда ты узнаешь, что этот отыгрыш ощущается практически так же.

      – Закончим все это, прямо сейчас, даже не начиная, прошу Вас, все, что угодно.       А Фокалорс уже совершенно не помнила, в какой момент оказалась здесь. Кажется, искала Путешественницу? А есть ли смысл искать? Да и опять же: где месье Невиллет? Почему она пришла сюда? Выпрямившись, но все же сделав глоток чая, Фурина неуютно повела плечами и, отстранив худощавую ладонь от ее, ненавязчиво использовала шанс, тут же едва не отвернув голову от неловкости и смятения, потому что на самый главный вопрос ей не хватило смелости. Спросить: зачем ты сломала меня?       — Что с внешностью прекрасной Предвестницы? – Фурина непримиримо мотнула головой.       – Что-то тебя беспокоит? Внешность — идеальная маска, миледи.       – Это проклятие?

Она – не правило золотого сечения, в котором красота обусловлена идентичностью.

      В радужке блеснул хищный, прозорливо-коварный огонь, самозабвенная угроза. Проступившая усмешка неохотно потухла, заменяясь прерывистым дыханием вразрез с убеждением, что страшиться нечего, и Предвестница на мгновение прищурилась, оценивающе, раззадоренно заглядывая в глаза — как в море смотреть, в безмятежно-игривое и непостоянно-синее, оно мешается с разводами огненного и плещется, – и это их личный резонанс. Казалось, ее вопрос — ничто; совершенно не то, что можно было спросить в единении друг с другом.       — Мои глаза и руки сформированы болью моего прошлого, чтобы придать форму будущего для моей Царицы, и в отличие от Вас, я не стыжусь того, какой была создана, — столь фальшивая невинность, отразившаяся на ненавистном лице и в нотках голоса, заставила сердце изменнически, испуганно ухнуть в горле. Мгновенно внутри что-то трескается, странная поволока накрывает мысли. Оскорбление. Превосходство. — Я не питаю к Гидро Архонту никакого недоверия, однако советую не использовать мою внешность против меня, дорогая.       Пальцы, державшие чашку, предательски дрогнули, и фарфоровая посуда с глухим стуком упала на пол, разбиваясь на части. В бездне зрачков, смутно поддетых утоляемой жестокостью, безумным Пиро и пеленой кровавого голода, Фурина, забывая дышать, увидела нездоровый, маниакальный интерес. Алые губы в угрожающем оскале — она помнит, проклятье, она помнит! – и эмоции слабой девушки, возомнившей себя около божественным существом с нимбом в серебре, стали наградой, вызвавшей невероятный душевный триумф. Осуждение…       Голос хрипит, подрагивает, зреет низким пьльсирующим гулом. Валет смеется словно доброжелательно и отвлекается на свои ногти, удовлетворенная обрушившимся авторитетом, однако не может не быть очарованной той упорядоченной благодатью, которую Справедливость сотворила для нее же. Позади плывет страшная тень. Образ Арлекино въедается в разум, сливается с личностью... так, что не отделиться.

Незнакомый неподавляемый мимик.

      У Фурины мурашки по спине, пульсирующий набат в висках, впивающийся иглами, ко всему прочему, пугающие алые, кровавые очертания спектакля – как всегда, но чуть более откровенно, чем обычно. Все еще неспокойна она, ставшая будто бы не собой – из-за нее. Каждая клеточка тела отозвалась уязвленностью, желанием внутри Архонта подскочить, обрушить силу – какую же? – против нее самой, ответить так же заискивающе, как Арлекино достойна – она не видела никого, кто бы так смотрел на нее. Фурина стиснула зубы, впиваясь ногтями в собственные предплечья и, стряхнув крошки от печенья с ткани пальто, собралась приподняться, чтобы взглянуть на разбитую чашку Арлекино, но она мягко ее прервала, не позволяя ничего увидеть в сверкнувших осколках.       — Оставьте, мисс Фурина, это всего лишь чашка.       ...которую она разбила сама лично и, даже не реагируя на хруст под каблуком, медленно встала.       — Я не стану оправдываться, меня не заботит, что думает обо мне кто-то вроде Вас, Валет, — рвано выдохнув, выцедила Фурина, наконец также поднимаясь на ноги и отходя к окну, где из-под тяжелых штор пробивался свет, и забывая, что никогда нельзя поворачиваться спиной к врагам. Неважно, божество в ее лице сдвинуло с места сломанный кодекс и сами законы, отправилось в полное опасностей представление, оттого демонстрация силы перед Фатуи не станет помехой.       Неважно – Фокалорс велит себе хранить секреты; пресловутое божественное всепрощение искрится в глазах и на лице блестками от макияжа и сценического грима.

      

      Неважно – еще на шаг, еще ближе к обрыву. Ближе, чем могло бы позволить тело.

      Не слишком ли опасно будет для тебя?

      Не поворачиваясь обратно, каждый стук каблуков отдавался громким эхом позади, даруя ее смерти, но не используя лезвий, элементальных стихий, только стойкость – разрушающее чувство иррациональности происходящего.

Потому что умереть могут только живые, а Фокалорс, как известно...

      — Неприглядно видеть, как Вы горячитесь и беспокоитесь, когда на самом деле Вы по-непривычному слаба и некомпетентна, — горячее дыхание обдало шею, задевая шепотом, тякуче, как растопленный сахар. Пальцы скользят к ключице, к шее, сминая белые и синие одежды. Фурина не издает ни звука и делает три глубоких вздоха, закрывает глаза – лишь для того, чтобы лучше представить не себя. — Как мило.       Черная виниловая пластинка начала движение, и из фонографа донеслась плавная, нарастающая мелодия. Она медленно разлилась песней по комнате, захватывая пространство, и в слабом отражении оконного стекла, где дно светилось всеми оттенками зеленого, разжижая подводный мор, Фурина замерла, широко распахнув глаза, уловила цепкую ладонь на своем плече, слыша впервые в своих столетиях подобную песнь.

      Море топит корабли на поверхности и заливает из окон всю комнату индиговой лазурью, приглашая в безвестность.

      – Одиночество Вас обволакивает, оно осязаемо, оно всегда рядом, выжженное на обратной стороне души, – Фурина потеряна, она оглушена, кровь сворачивается, без смеха на пике характера, без пенистой стихии, диссонирующей так сильно, что бороться невозможно. – И куда бы Вы не пошли – одиночество отправится вслед за Вами, о великая богиня.

Каково Вам смотреться и зеркало, избранная лгунья?

...и видеть не себя.

      Кровь поглощает огонь, не наоборот, прежде чем девушка повалилась назад, остервенело цепляясь за чужую руку за самое запястье. Предвестница упорно дернула к себе сильнее, чем следовало, не случайно поймала в объятия, удерживая от падения, будто не давая уйти от касаний. Надавила на плечи сильнее, заставляя выпрямиться. Фурина поверила течению вод и поплатилась за это, мигом представляя себя в чужой Бездне – с текущей по красной помаде солью и пеной, – не в силах устоять и обернуться, с тех слов высмотрев мимо собственного отражения, казалось бы, гнилисто сочащееся из непроницаемой радужки пламя, раскрывающее лишь ее суть ценой оставшихся на полу осколков.       – А... Арлекино...

      Мне не страшно, не страшно, не страшно...

      – Тебя я не боюсь, но прощу.... Испробую на вкус мысли Царицы и справедливость, и когда опротивеет тьма,тогда я заговорю , – только прежде не знала, не знала, не знала она, а что – Арлекино.       – Смогла бы ты простить меня сейчас, милая, милая Фокалорс?       Внутренности будто вырвали, оставив опустошенность и слепой ужас, гораздо ограниченный и явственный, чем чувство гнева или ненависти к женщине с низким голосом и высоким ростом. Ужас, резко контрастирующий с запахом мяты и сладостью печенья, отдающей своей привычностью. Ужас в изощренной тайне с масками – больше не ее, никогда не ее; не больше, чем на процент собственного «я», – которую она уже разгадала, но не хочет ее принять. И Арлекино, прижавшись губами к ее уху, шептала это почти нежно, запретно близко, снова варьируя от праздной мягкости к чему-то жестокому.       — Чай, приготовленный из слез виновных, говорят, самый сладкий на вкус.       А потом Фурине вдруг открыла глаза и увидела буквально наяву, что действительно неправильно тлеют перед взором клочки картин и образов, слабо перебивавшие слишком яркие прикосновения ее рук. Дыхание не должно срываться где-то на грани всхлипа, антрацитовые пальцы не должны ощупывать пульс; на этих алых губах не может не смазываться помада, когда Предвестница рывком схватила ее за лицо, приближая к своему, зарываясь в волосы у нее на макушке и растворяя без остатка в энергии пиро и ощущении разряда при соприкосновении уст; не должно быть так темно, словно они одни во всем мире в момент, пока в чужом мороке их поцелуй выходит жестоким, нуждающимся.       Реальность прорезала сознание совершенно безжалостно, прогоняя остатки сна в сполохах искр. Когда эмоции наконец заставили проснуться, Фурина моментально провела ладонью по лицу, чувствуя, как по щекам катятся слезы, и ядовитый хрусталь непрерывно оставляет влагу на кончиках пальцев.       Она задыхается в порыве адреналина, страха и бессилия. Дыхание внутри обрывается, принося с каждым вдохом порцию режущей боли под ребрами, от воздуха все внутри горит и колет, что кажется, кровь бурлит в венах, и великой Фокалорс не признать в себе одну из Семерых больше с проклятой любовью слуги Крио божества.       Фурина тонет в своем наваждении окончательно ‒ не в водах Первозданного моря и не в плывущем помутнении, пахнущем металлом и ложью; до чего же эта и без того шаткая грань отончалась, условная и зыбкая. Не давая себе опомниться, Фурина закрывает голову руками, против воли в отчаянии и неверии качается из стороны в сторону, и веки наливаются тяжестью, когда кровь скатывается с поцелованных губ по подбородку, и грезы не кажутся таким недостижимо случайными.       Не может быть, не может быть, не может быть. Она заслуживает кары и суда, как все Фатуи, грешники и провинившиеся. Поцелуй оборвался болью. Опасно. Арлекино сама — и есть опасность. Арлекино – всего лишь четвертая, красиво проклятая, безумная воронь.       Шепот больше не звучал у уха, она не тонула в ее порывистом, чувственном голосе, в божественном имени, жестах радости и утешения, неуместных и нарушающих границы позволяемого. Разум подтверждал, никакая чудовищная бездна хаоса не разгоралась сквозь темноту: четвертой Предвестницы здесь нет, никак не могло быть. Нет – потому что нет никакой Арлекино с серебряными волосами и мертвым обсидианом глаз.       Мерещится серебро в пене волн, плеск воды и стрекот сверчков. Город под защитой стоит спокойный и мирный: спят безлюдные улицы и темнооконные дома, спит театр на другом берегу, спят жандармы у ворот и спят меки. Во мраке дремлющей «Мермонии» Фурина узнает вздымающиеся от порывов ветра полупрозрачные занавески и рассыпающиеся звезды из окон своих покоев. Спустя минуты ее плач неминуемо перейдет в шепот — она шепчет проклятия, как благословения.       Не может быть... Правда ведь?       Арлекино заботят лишь неутомимые цели Царицы. Шанс заставить Архонта беспощадно потерять контроль, выжать силы из нее до последней капли, выплеснуть ее в море, покуда красит, красит все в свой ослепляющий сознание цвет, как сожженный и поглощенный тысячелетиями судный тот день.       Арлекино заботят лишь цели Царицы. Но она не станет о чем-либо сожалеть так же, как о том, что в пепел не обращает память о земных богах, свергнутых к Селестии, чтобы в будущем они снова повстречались: разве может пробовать театральные жанры зазря? Фокалорс в своих мыслях носит на себе чужеземный обломок, дополняющий до чего-то целого, спаянный с собственным человеческим именем; она приняла это, смирилась с этим.

      Легко обманываться, когда ты сама хочешь верить в этот обман.

      Фурина погубит себя сама в справедливости своей кончины, ибо город и ее тянуло ко дну, и не было силы это остановить. Предположение строится на дисгармонии — и это, за наименее экспрессивно выраженного слова, ее собственная энигма. И в этом море утонет даже сама повелительница вод.

      Справедливость несправедлива, истины неистинны.

      

***

      – Сама госпожа Удача благословлена перед казнью, великий Архонт Справедливости?       Бездна в глазах Арлекино черна.