Дело не в вине

Дело не в вине — сладком, чуть пряном, с отчетливым привкусом дурмана, туманящего рассудок. Дело не в ране, огнем жгущей руку, поднимающей внутри все притихшие было подозрения. Дело в ней. В Эве. Непокорной и дерзкой, но в то же время трепетной и нежной. Полной сводящих с ума противоречий. Эве, замершей на его коленях, в его объятиях. Эве, чье сердце так гулко бьется под его ладонью. Амен слишком устал сдерживаться. Амен просто слишком устал. Тревога, нарастающая с каждым днем. Бессонные ночи, поиски. Загадочное проклятие, несущее смерть всем неосторожным. Убийства. Воды Нила, окрасившиеся в алый. Черномаги — где-то рядом, совсем рядом. И она. Такая послушная, такая отзывчивая в его руках. С темным взглядом, затуманенным дурманным вином и пробуждающейся страстью. С гладкой кожей, едва прикрытой тонкой — слишком тонкой — тканью. Амен чувствует ее слишком хорошо. Жар ее тела, затвердевшие от возбуждения соски. И если скользнуть рукой ниже, к ее сомкнутым ногам, он точно ощутит вязкую влагу. Как во сне… Во сне. Он должен сдержаться. Ему хочется уступить. Нырнуть в алое безумие охватившего их желания. Не притворного, нет. Сейчас она не играет, как прежде, сейчас все по-настоящему. Ее тело не лжет. Эва не лжет. — Скажи нет, и я остановлюсь. — Его голос, хриплый и низкий, кажется чужим. Никогда, никогда прежде он, верховный эпистат, всю жизнь посвятивший служению своему фараону и правде, не терял голову. Не уступал желанию — дурману, наваждению, чувствам. — Скажи нет. Темные глаза Эвы широко раскрываются. Он тонет… …тонет, тонет… Их тела разделяет лишь тонкая ткань. Их души — пропасть, которую так трудно пересечь. — Скажи нет… — Да, — выдыхает она. И последний оплот его сдержанности разрушается. — Да, — шепчет Эва, когда он покрывает поцелуями ее шею. — Да, да… И когда тонкая ткань спадает с ее плеч, а широкая ладонь накрывает грудь. И когда он чуть приподнимает ее, чтобы торопливо стянуть собственную одежду. И когда… — Да… Глаза Эвы полны тьмы — страсти и снов. И смотрит она так, словно видит всю его суть, всю его слабость, все его скрытые, сдерживаемые, почти задушенные железной волей желания. И тонкая нить, связывающая их, вдруг становится осязаемой. Нить, которую она тянется оборвать, но… Не может. Замирает… …за секунду до его пробуждения в душной темноте собственной спальни. Одного.