Несовершенство

      Сатору всегда был идеален во всем. Даже в том, что никому не удавалось с первого раза. Он с гордостью вспоминал, как еще в средней школе он легко изучал любые точные науки и дисциплины, как одноклассники просили помочь со списыванием, а учителя поражались дарованию вундеркинда. Он отлично дрался в рукопашном бою, отточено использовал проклятые техники, разрабатывал стратегии в режиме реального времени.       Сатору Годзе был идеален во всем. Во всем, кроме готовки.       Это осознание пришло к нему уже очень давно, еще в детстве, когда он, ведомый искренним желанием позаботиться о заболевшей матери, попытался приготовить завтрак. Неважно, насколько плохо у него получилось, это было выброшено в мусорку поварами сразу же, а все попытки рассказать об этом маме были обернуты в безразличие и игнорирование. В клане Годзе было странным проявлять заботу безвозмездно, не ожидая за это никакой платы. И с этой мыслью он сбежал из клана так быстро, как только мог.       И ему было чертовски плевать на навык кулинарии. При жизни в клане ему готовил персонал, а начав обучение в Магическом техникуме, этим занимался Сугуру. Но теперь его не было рядом.       Конечно же, Сатору мог справиться и с этим.       Чего он не учел, так это внезапных переменных по имени Мегуми и Цумики, из-за которых ему все-таки пришлось лезть в интернет в попытке научиться готовить хоть что-то. Но даже так получалось из рук вон плохо.       Он услышал Тодзи перед смертью и все-таки прислушался. Клан Дзенин был еще хуже Годзе. Если бы он забил на эту информацию перед его смертью, то Цумики обучали бы, как быть прислугой для сильного пола, терпеть унижения, или просто выбросили бы на улицу, пока над Мегуми издевались бы, в нечеловеческих условиях обучая проклятым техникам.       Еще Сатору не умел дружить. И это был тот факт, с которым он до сих пор не в силах смириться. Этот навык он не мог улучшить. Старые раны вскрывались всякий раз, когда он пытался уловить контакт с детьми.       Цумики всегда очень приветлива и дружелюбна. С ней даже у грубого и неотесанного Сатору не было особых проблем, но с Мегуми — наоборот. Он был занозой в заднице. Вспыльчивый характер Годзе периодически настаивал на том, чтобы самолично пинком под зад вернуть его Дзенинам. Каждый раз он одергивал себя, понимая, как же сильно ему не хватало самоконтроля. Но в отличие от дружбы это было тем, чему он мог обучиться. Он слишком привык, что рядом всегда был Сугуру, который вовремя одергивал его. Возможно, кричал, иногда даже пытался ударить, но все же приводил в чувства. И только сейчас, потеряв все это, Сатору с горечью понял, насколько дорогим это для него было.       Сатору стукнуло 18. И это было первое день рождения без него.       Он не грустил, ведь рядом была Цумики, которая заботливо связала Сатору коротенький белый шарфик, и Мегуми, который помог ей испечь пирог, хоть и отнекивался. И это было намного вкуснее, чем то, что обычно Сатору пытался приготовить детям.       Их квартира где-то в центре Токио всегда была слишком большой для одного Сатору. Он больше не использовал ее, а она собирала пыль и холод почти полтора года. Теперь здесь жил великан и два маленьких гнома, всегда светло, чисто, но очень захламлено. В кратчайшие сроки освоив телепортацию, он возвращался домой после учебы и миссий каждый день. Что угодно, лишь бы не оставаться в техникуме лишние секунды своей жизни. Он заполнил пустоту в сердце. Он искренне думал, что наконец смог спасти самого себя.       Тогда в какой момент все пошло не так?       Возможно, тогда, когда клан Годзе узнал, что он незаконно держал ребенка Дзенина у себя. Ему следовало быть осторожным, но он никогда не был аккуратен в вещах, которые касались скрытности.       Возможно, тогда, когда он решил, что у него действительно были все нужные качества, чтобы воспитывать двоих детей: терпеливость, выносливость, организованность, коммуникативность, эмпатия. У него не было ничего из этого. И ничего из этого не становилось лучше. Все замерло на мертвой точке. Он находился в стагнации.       Возможно, тогда, когда он решил взвалить на себя все те бесчисленные миссии, которыми был забит техникум, максимально избавив Сугуру, Секо, Нанами и Хайбару от любой работы, как он думал, и именно тогда он ослеп, наблюдая за удаляющимся во тьму спинами друзей.       Как он это допустил?       Ведь он был Сатору Годзе.       Но теперь он не чувствовал себя сильнейшим, сидя здесь, в главном зале здания клана Годзе. Он словно вернулся в детство, когда на него с холодом и раздражением смотрели взрослые, пытаясь добиться неведомых ему ответов. А он продолжал быть непослушным ребенком, настаивая на своем. Но кое-что его все же отличало от детской версии себя: теперь он точно знал, за что боролся и почему так отчаянно противостоял этой системе.       Сатору не знал, в какой момент все пошло не так, но прекрасно знал, что этот момент послужил отправной точкой его моральным ориентирам, которые Сугуру назойливо пытался ему вдолбить два года. Как же глупо с его стороны было принять их тогда, когда он все потерял.       Но зато он стал понимать Сугуру больше: потому что теперь, оборачиваясь назад, в прошлое, он не представлял, как бесцельно существовал все эти годы, пока не нашел, за что бороться.       Деревянные стены дома клана давили на него, и от ощущения ограниченности не спасала даже сама Безграничность. Давило не столько место, сколько воспоминания, которые сделали его по-детски мягкую и дружелюбную сторону эталоном проявления собственной слабости и безволия. Смешно, что он был против политики клана, но пользовался силой, с которой ему повезло родиться, и учился в месте, которое буквально имеет такой вид, сотворенный их руками. Сатору никогда до ухода Сугуру не думал об этом. Он лишь делал свое дело, не задумываясь о мелочах. Но это не были мелочи.       Старейшины клана сидели прямо перед ним. Такие маленькие, беспомощные, хоть и с проклятой энергией, старые и сморщенные. Жалкие. Он мог сжать их тонкие шеи, надломить, как колосок, переломать все кости, убить. Потому что он не чувствовал к этим людям ничего, кроме неприязни и эфемерной формы страха, ненавязчивого, но саднящего от воспоминаний о времени, проведенном здесь.       Он должен дать четкое объяснение, почему Мегуми был у него, но он смотрел на них из-под темных очков и не мог придумать достойного ответа. У него не было плана. Не было идей. Не было даже сил на то, чтобы состроить уверенность или угрожать им расправой.       Все, что в данный момент было в его силах, убедить Годзе, что Мегуми сможет стать частью техникума в будущем, когда подрастет, а с клана он мог потребовать лишь одного — прятать информацию о Мегуми и дальше. Хоть он и мог защитить детей, не хотелось бы, чтоб с самого детства они узнали, каково это, когда тебя пытаются похитить.       Вернувшись домой, он почувствовал себя бесполезным. В его жизни единственным делом, в котором он ощущал себя идеальным, были магические битвы, но сейчас они занимали ничтожно мало времени в его графике по сравнению с прошлым.       Было темно и поздно. Цумики и Мегуми спали в своих комнатах. Сатору прижался к входной двери и проскользил по поверхности до пола. Обнял себя за колени и закрыл глаза. — Что с тобой будет, когда я уйду? — Сугуру часто говорил эту фразу, будто заранее предсказал свою судьбу. Будто в глубине души знал, что рано или поздно их дороги разойдутся. — Ты ж с голоду помрешь без меня. Сам ничего не можешь.       Сатору посмотрел на него с широко раскрытыми глазами и непомерным удивлением, будто Сугуру сказал что-то из ряда вон выходящее. Тема, на которую было наложено табу. Он кинулся в ноги читающему на кровати Сугуру и нелепо растянулся, обнимая его за пояс. Книга оказалась на макушке Сатору, который внимательно следил за янтарным взглядом и любыми изменениями на лице его обладателя. — Этого никогда не произойдет! — Однажды произойдет. — Забери свои слова обратно! — Сатору резко ударил его по бокам кулаками, ребячески надувая щеки. Выражать злость было сложно, особенно в таком положении. Сугуру видел в этом излишний драматизм. Но для Сатору это было ничто иное, как трагедия. — Как ты можешь так спокойно говорить об этом? — Потому что это следствие жизни. Человек знакомится с новыми людьми, прощается со старыми. Особенно с одноклассниками. — И ты хотел бы попрощаться со мной?       Сугуру шумно сглотнул, но не ответил на этот вопрос. Он поднял лицо к потолку, чувствуя на себе жалобный, но цепкий взгляд лазурных глаз. — Я не хочу, чтобы мы расставались. Я этого не переживу. — Переживешь. Ты сильный.       Невидимая змея обвила его шею, сдавила так сильно, что каждый вдох отдавался пожаром в легких. — Сильный, да? — Сатору продолжал сидеть на холодном полу в прихожей и задаваться вопросом, которым он одержим много месяцев. Он все-таки поднялся, только затем снял обувь и прошел внутрь квартиры.       Теперь, когда Годзе знали о Мегуми и Цумики, он еще сильнее боялся оставлять их здесь в одиночку. Возможно, ему стоило бы попросить кого-то присматривать за ними, когда он был занят… Но кого он мог попросить? Возможно, Хайбара согласился бы, не будь он мертв. Он всегда любил детей. Нанами тоже, но меньше всего ему хотелось помогать Сатору, а Сатору меньше всего хотелось тревожить человека, который чертовски ненавидит магическое сообщество и перепалки кланов. Сатору слишком хорошо понимал эту позицию, но пока он носил эту фамилию, до последнего вздоха, он не сможет остановиться и попросить тайм-аут.       Он тихо прошагал на кухню и поставил чайник. Цумики и Мегуми готовили себе ужин, но Сатору заметил оставшуюся для него порцию. Это заставило его сердце дрогнуть, а губы сжаться в тонкую линию. Хватка змеи на шее усилилась, и горечь отдалась во внезапно покрасневшие глаза. Сатору застыл на месте, пытаясь прийти в себя.       Такое простое действие доводило его до белого каления.       Некоторое время он думал, что это из-за того, как непривычна ему была чужая забота. В его парадигме семейных уз не было ничего подобного: тотальный контроль, отношения, построенные на покорстве и послушанию, и система наказаний. Он знал, как должно быть правильно, но не знал, что когда-нибудь он мог получить нечто подобное. И он хотел бы думать, что горечь была вызвана этим. Что она была вызвана отзывчивыми и теплыми действиями людей, которые занимали огромное место в его сердце.       Но лгал себе он также неутешительно.       Сатору не заслуживал Мегуми и Цумики. Не заслуживал их поддержки, их внимания, их любви. Он заслуживал нести чувство вины на себе мертвым грузом до того дня, пока наконец не осознает, как неправильно быть одержимым одним человеком. Потому что он был одержим. Будто проклятие.       На глазах появились проблески первых слез. В его жизни многое за полтора года произошло в первый раз, и слезы не были исключением. Он не плакал с самого рождения, с момента, как появился на свет, как открыл глаза, в которых отражалась Вселенная. Но сидя за кухонным столом во вновь ожившей квартиры, где он прятался вместе с Сугуру, прогуливая уроки, и безудержно целовался, хватаясь за его руки, как за спасательный круг и смотря на него так, будто в последний раз, стало невыносимо держать все эти чувства в себе.       Сатору сжимал дрожащими пальцами тарелку, понимая, что он больше не сможет притронуться к еде. Он стиснул зубы и зажмурил глаза так сильно, как только мог в попытках остановить бегущие слезы.       Он плакал.       Но плакал не из благодарности детям за их заботу. Не из-за усталости от навалившихся проблем.       Сатору плакал по причине, чье имя стало триггером на учащенное сердцебиение. И за это он чувствовал себя ублюдком.       Ведь сколько бы он не твердил себе, что он в порядке, что он начал новую жизнь, что он спас самого себя, в итоге ложь стала его проклятием.       Он скучал. Так сильно скучал, что готов умолять вернуться его обратно. Готов все бросить, лишь бы увидеть его снова.       И как же сильно Сатору ненавидел себя за такие мысли. Он должен был переживать о детях и постараться решить проблему с кланом Дзенин мирным путем, но вместо этого он продолжал убиваться по тому, кому уже давно отдал самую большую часть своего сердца.       Почему он просто не мог найти плюсы в его новой жизни? Почему он не мог быть счастлив в кругу оставшихся одноклассников и будущих коллег? Почему он так зацикливался на человеке, который оставил его? Сатору не знал и вряд ли когда-то сможет найти ответ на этот вопрос, потому что этот вечер в квартире, где спали дети, ответственность за жизнь которых он взвалил на свои плечи, останется навсегда запертым в его сердце.       Неважно, как сильно он скучал и как сильно любил. Его мысли были далеки от насущных проблем и всегда возвращались к усталой улыбке и темному локону, выпавшему из пучка волос.       Сатору был реалистом. Точнее ему пришлось таковым стать. Решать проблемы, у которых априори было решение, всегда проще, чем болеть по запертой двери, ключ к которой уже давно утерян. Возможно, в этом была его вина. Он был готов встать на колени и просить прощения, только если бы это что-то изменило.       Он плакал тихо, его плечи тряслись, а от слез легче совсем не становилось. Сердце все еще сдавленно стучало, придавленное наковальней. Сатору закрылся в ванной, сосредоточившись на звуке текущей воды. Это совсем не успокаивало, но как минимум отвлекало. Он снял очки и закрыл глаза, подставив лицо под холодную струю воды. — Сугуру… — Что опять? — Сугуру что-то просматривал в телефоне.       Они сидели на лестнице, которая поднималась к главному зданию техникума, и наблюдали за темнеющим небом. Солнце отливало теплый алый блик на небо, а облака приглушали этот цвет. Так было и с ними. Сугуру всегда был рядом, чтобы приземлить Сатору, когда он в очередной раз сделал что-то глупое.       Голос Сатору был тихим и уставшим. Он положил голову на плечо Сугуру и прикрыл глаза. — Ты не оставишь меня? — Сатору, — со вздохом произнес он, закрывая телефон и переводя взгляд вбок, — я не могу этого обещать. — Почему? Нам лишь достаточно продолжать учиться вместе, затем работать здесь же. Это ведь так просто, — Сугуру чувствовал, как голос Сатору стал дрожать. И он не мог ответить на это. В теории Сатору был прав, и Сугуру хотел раствориться в этой мысли. Быть с ним рядом всегда звучало настолько же притягательно, насколько и невыполнимо.       Солнце в его глазах тоже село за горизонт. Голубизна так ярко искрилась, словно бенгальские огни. Сугуру понял, что видел в этих глазах его надежду на то, что все свершится именно так. Эта надежда была бесформенной, совсем в зачатках на этапе созревания, но в то же время настолько четкая, что Сугуру мог видеть в его глазах их через 10 лет. Как он будит Сатору в их выходной, готовит завтрак, целует каждый дюйм его тела, куда только дотягивается. Как он счастлив.       Сугуру не смог. Он поддался влиянию этой надежды, этой яркой мечте. Он чувствовал, что мог дотронуться до нее, но она точно сожгла бы его дотла. — Сатору. — … — Я никогда не брошу тебя. Всегда буду рядом, — Сугуру приобнял его одной рукой и оставил небрежный поцелуй на белоснежной макушке. — Мудак. Ты не сдержал своего обещания…       Зачем он вообще это сказал?       Этот мир никогда не был идеальным. Сатору знал о его изгибах и неровностях с первых лет жизни. Но Сугуру делал с ним невероятное: он отметал в сторону все слабости, проблемы и внутренние переживания. С ним Сатору становился ребенком с беззаботным детством, который просто хотел любви.       Да… Любви. Любовь была основой этой тяги и ее завершением. Причиной, по которой Сатору не может отпустить, но отчаянно старается сделать все для этого.       Краснота с лица наконец спала, но глаза все еще выглядели немного красными. Он вытер лицо полотенцем и пошел в гостиную.       Там валялись некоторые игрушки, которые по какой-то причине дети не убрали. Сатору устало усмехнулся и начал приборку. Он старался издавать как можно меньше звуков, чтобы никого не разбудить, но он никогда не был аккуратен в вещах, которые касались скрытности. — Почему еще не спишь? — Мегуми звучал сурово, как и всегда, в общем-то, но это было спросонья. Он потирал сонливые синие глаза кулачками. — Вы игрушки не убрали. — Этим можно заняться и завтра. Уже поздно. — Не думаю, что смогу уснуть, так что надо влить куда-то энергию, — он бодро пожал плечами, складывая все игрушки в кучу. Мегуми прошагал босыми ногами к Сатору и сел на диван, наблюдая за бесполезной физической активностью старшего. — Почему? Это одна из дурацких привычек взрослых? — Прямо в точку, — Сатору хихикнул и, закончив, сел рядом с Мегуми, который зачем-то продолжал находиться рядом. Не то чтобы Сатору не был рад, просто он не видел ни единой причины, по которой Мегуми должен был оставаться тут дальше. — Можешь идти спать. Вы наверняка устали. Надеюсь, завтра вы расскажите, как прошел ваш день в школе, — Сатору неловко занес ладонь над взъерошенной макушкой, но так и не нашел в себе смелости потрепать Мегуми по голове. — Ты ведешь себя странно. — Странно? Я думал, ты к этому уже привык, — он демонстративно высунул язык и усмехнулся. — Что-то случилось? — Что? — Я слышал, как ты плакал. Наверное, это что-то очень серьезное, если даже тебя заставило реветь.       Сатору хотел было возмутиться, попытаться оправдаться, но вместо этого лишь изумленно уставился на мальчика, который неловко поглядывал в его сторону.       Это было до боли смешно. Мегуми, который родился в дерьмовой семье в ужасных условиях и с невыносимым характером, оказался проницательнее самого Сатору. Может, будь Мегуми с ним еще тогда, то Сугуру не пришлось нести болезненное бремя в одиночку.       Сатору придумывал, как бы смешно и в то же время обидно ответить ему, но вместо этого смог лишь грустно поджать губы и прикрыть глаза. — Ты прав. Кое-что случилось. И это просто одна из тех вещей, которые я не могу контролировать. — Я почти ничего не контролирую в своей жизни. Поэтому я держусь за те вещи, которые могу контролировать. Например, сила, чтобы оберегать свою семью.       Сатору впервые не хотел портить атмосферу шутками, он серьезно слушал Мегуми, пытаясь найти в этом что-то для себя. — У меня толком не было семьи. — И у меня тоже. Но я вижу, что ты делаешь все для того, чтобы стать ее частью. Цумики тоже так считает. — Слишком самонадеянно с моей стороны верить, что я когда-то смогу заменить вам родителей, — Сатору опустил взгляд на свои руки и незамедлительно сжал их в кулаки. — Ты уже это сделал, — Мегуми посмотрел на него самым серьезным взглядом из всех в его арсенале, заставляя Сатору сдерживать слезы во второй раз. Он никогда не воспринимал их как часть семьи, потому что не был достоин. Цумики была добра к нему, потому что он буквально дал им лучшие условия для жизни, дал то, что только мог, и был готов дать еще больше. Правильно. Доброта детей являлась ответом на его доброту. Так он считал.       Но истина оказалась куда сложнее, потому что крылась в глубинах его прошлого, которое он старательно пытался забыть.       Мегуми наблюдал, как Сатору переживал бурю внутри себя, поэтому без лишних слов сел ближе и обнял за шею. Должно быть, он чувствовал себя ужасно неловко, ведь объятия были нехарактерным для него поведением.       Сатору постоянно отвергал любую помощь от детей, думая, что не достоин, но чужое тепло и обнаженные чувства обычно замкнутого Мегуми заставили его протянуть долговязые руки вокруг его плеч и прикрыть глаза. — Сугуру…       Сатору лежал на вздымающейся груди друга, слушал его сердцебиение, как самую нежную колыбельную, и наслаждался теплыми прикосновениями его пальцев, бегающих по бархатным щекам. — Что такое? — Я, кажется, люблю тебя. — И я тебя люблю. — Всегда буду любить. — Я знаю. — Никогда не забуду. Никогда не оставлю. Ты всегда будешь в моем сердце. — Но будь готов отпустить. Никогда не знаешь, что случится завтра.       Сатору Годзе был далек от идеала. Он не умел делать множество вещей. Например, готовить и любить. Готовка не давалась ему спустя множество попыток, но он неплохо подражал с помощью рецептов, написанных другими людьми. Но у любви не было рецепта. Он думал, что навсегда разучился делать второе, но когда Мегуми крепко обнял его за шею, в сердце снова вернулось живительное тепло. Возможно, только что ему был дан шанс полюбить во второй раз. И он сделает все, чтобы снова это почувствовать. Только на этот раз без Сугуру.