Погруженцы

Утром

Очень темно и тесно. Темно было всегда, теснота появилась недавно. Чем дольше я здесь — тем теснее меня сдавливает. Всё вокруг сужается. Всё вокруг тесное, тёмное и одинаковое. Хочу попробовать выбраться, но ничего не выходит. Я не выхожу. Придётся остаться на месте. Всё вокруг начинает душить больше обычного. Давит со всех сторон. Пытаюсь выбраться — шевелюсь активнее, но всё ещё недостаточно. На половине пути останавливаюсь. Хочу чтобы было тесно. Хочу чтобы было тепло и мокро вокруг. Хочу чтобы было темно. Не хочу так, как никогда раньше не было. Хочу так, как есть сейчас. Никогда бы не подумал, что может быть по-другому. По-другому — это не тепло и не мокро. Отсидеться в тёплом и тесном не вышло — какая-то сила заставила меня брыкаться, а потом всё изменилось. Всякое сверху отличается от того, что снизу. Раньше было проще: макушка видела то же, что видят пятки. Всё вокруг стало неодинаковым. Остаётся только открывать и закрывать глаза, а ещё — дышать. Оказывается громкое, холодное и сухое бывает разным. Они меняются местами, окутывают друг друга. Холодное начинается быстро и светится. Холодное стало сразу после тёплого и тёмного. Холодное — это всё и сразу — от него становится страшно. Сухое — это то, что приходит после холодного. А громкое — это я.

Десять и Восемь

Момент выхода из обморока происходит как второе рождение. Иногда как третье, четвёртое или десятое — зависит от крепкости самого тебя и силы травмы. И каждый раз происходит одно и то же. Слабый человеческий мозг стирает все подробности, всё что было до и некоторые мгновения после. От дома до магазина идти четыре минуты. От двери парадной до двери квартиры — минута. Чтобы обзавестись штанами нужен магазин, штаны и картонка, чтоб на ней эти штаны мерить. Чтобы получить по голове от гопников по дороге из магазина нужны штаны не как у них. Для понту нужна ещё бутылка, чтобы было чем бить, но это уже детали. — Ещё один… Ле-на! Лен, дай перекись! — Лучше всего на свете бабульки в нашей парадной умеют вызывать скорую. Лучше всего на свете сотрудники скорой умеют обрабатывать перекисью ссадины на руках. Голова буквально трещала, голос санитарки доносился как сквозь толщу воды. Во рту ощущался вкус крови. Тошнило. — Лен, давай его оформляй к нам, видишь — не стоит совсем. — Санитарка цепанула меня под локоть и попыталась поднять на ноги. Мир качался не долго — ровно до тех пор, пока я снова не отключился. В висках пульсировало, под затылком будто бы собиралась кровь, дышать ровно не получалось. — Лен, позови Гришу! Гришу, говорю, позови! Пусть поднимется. Не на себе ж этого вон… тащить. Капсула с шипением открылась. Погружение в симулятор человеческой жизни закончилось, датчики констатировали смерть от черепно-мозговой травмы. Момент выхода из симулятора происходит как второе рождение. Иногда как третье, четвёртое или десятое — зависит от крепкости самого тебя и того, какая попытка прожить у тебя идёт. И каждый раз происходит одно и то же. Слабый мозг стирает все подробности о том, что было до погружения. Кажется, это моя четвёртая попытка. Старший расстегнул ремни, удерживающие мою голову и руки, отсоединил датчик внутричерепного давления от левого виска. Угловатые символы на панели складывались в цифры: семнадцать лет, пять месяцев и восемь дней. Дольше, чем в первый раз, но меньше, чем в предыдущий. Тогда мне удалось дожить аж до тридцати трёх. Зрение, всё ещё мутное после симулятора, подводило. Вместо ламп, бьющих в лицо белым светом, виделся чудной калейдоскоп. — Всё. Аттракцион окончен. Да ты не дёргайся, хуже будет. — Я попытался выпрямиться самостоятельно. Лучше всего на свете Старший умеет выводить нас из симулятора жизни. Лучше всего на свете симулятор жизни умеет вводить нас в состояние нестояния. Одно радует — изучение этого поселения людей на Земле происходит с каждым разом всё успешнее. — Ну. В какой век на этот раз тебя занесло? — Старший аккуратно перевёл капсулу с ошалевшим мной в вертикальное положение. — Двестятый. — язык не слушался, я сглотнул. — Чего-чего? — Двадцатый век. — Однажды мы поймём, как работает эта система со временем и сможем сами определять, в какое время нам отправляться и сколько лет там жить. Когда спустя час я выбрался из капсулы и смог самостоятельно передвигаться мне выдали справку со всеми достижениями в ходе симуляции. Старший нахваливал меня без остановки, но я то знал, что по меркам людей с Земли я умер не достигнув совершеннолетия. Совершеннолетие — странный концепт в понимании летоисчисления Землян. Есть десятки и сотни, есть часы и минуты, а в том месте, где очутился я, совершеннолетием считался десяток лет и ещё восемь. И вот попробуй объяснить это нашим. Почему не десять и десять? Почему не сто? Почему десять и восемь?

Аты-баты

Любая симуляция начинается с рождения, где ты не помнишь о том, что это симуляция. Сознание подключается к новорожденному в момент появления его, новорожденного, сознания, сливается с ним, а дальше жизнь от твоего лица. Никакой памяти о том, что было до, никакой уверенности в том, что будет после. Из развлечений — попытка «ни о чём не думать» и попытка «представить, что будет, если меня не будет». После пробуждения проходит некоторое время, прежде чем воспоминания о симуляции восстанавливаются, тогда то и происходит их анализ, запись всего важного о людях с Земли. Конечно можно попробовать посмотреть расшифровки состояния — вот давление скакнуло — значит я родился, вот оно упало, вот сердцебиение участилось, значит… а ничего это не значит. Аты-баты, шли солдаты, Аты-баты, на базар. Я стою на табуретке, раскачиваясь из стороны в сторону, тыкая пальцем то в бабушку, то в себя. Мы будем играть в прятки. Чем бы не закончилась считалка, прятаться буду я, а бабушка будет искать. Аты-баты, что купили? Аты-баты, самовар. Самовар — это как чайник, только его надо разжигать. Раньше в деревнях у богатых были самовары. Но я самовар видел только на картинке. Сейчас ни у кого самоваров нет, зато есть чайники, их не надо разжигать — можно просто поставить на плиту. И воду с реки носить не надо — вода и в кране есть. Аты-баты, сколько стоит? Аты-баты, три рубля. Бабушка говорит, что раньше деньги были другие и что три рубля раньше — это много. Значит, солдаты купили очень хороший самовар. Бабушка говорит, что хорошее стоит дорого. Аты-баты, кто выходит? Аты-баты, это я! Прятаться можно под кроватью, можно в шкафу, но тогда придётся из него вытащить чемодан и бабушка поймёт, где я спрятался. Можно спрятаться в прихожей за стремянкой, можно за занавеской, но там бабушка всегда смотрит в первую очередь. Я спрятался в шкафу. Сел прямо на чемодан, завесился маминым зимним пальто и стал ждать. Мамино пальто жёлтое с чёрными пятнами и пушистое. В Африке есть такие большие кошки, называются леопарды, вот у мамы пальто такого же цвета. А ещё они есть в зоопарке и однажды мы с бабушкой видели, как один леопард отнял еду у другого и они подрались. Дикие звери всегда дерутся, если у них что-то отнять или прийти на их территорию. Я бы, наверное, тоже дрался, если кто-то пришёл бы ко мне домой и стал бы отнимать еду у меня или у бабушки. Но я не дикий зверь, так что мы бы сначала поговорили. Дедушка рассказывал, что перед тем, как начинается война, люди пытаются договориться словами. Иногда даже драться не обязательно. Если бабушка сделает много еды и кто-то чужой придёт её отнять, можно дать ему часть, чтобы он ушёл, а то вдруг у него нет еды вообще, а у нас то есть. А ещё можно быть разведчиком — они не дерутся, но всегда знают, кто с кем хочет подраться. Когда я вылез из шкафа, бабушка лежала на диване, рядом стоял дедушка и ругался чужим дядей. Чужой дядя сидел рядом с диваном на табуретке и делал бабушке укол. А потом бабушку увезли в больницу. Бывает, что человек простужается или у него болит рука или нога, а бывает, что болит сердце. Дедушка сказал, что завтра утром мы поедем к бабушке, а когда её выпишут ей нельзя будет волноваться. Значит мы будем играть в прятки и прятаться будет она, а то вдруг я спрячусь, а она подумает, что я потерялся и разволнуется. А если вдруг из считалки выйдет она, значит… а ничего это не значит.

Не рокот космодрома

— А как ты определишь, что происходящее — это сон? — Не знаю, иногда — никак. Можно попробовать найти кого-то кроме тебя в этом «не-сне» и задать им любой вопрос. Если ответят так же, как ответил бы ты — то точно сон. Кафетерий — не лучшее место для воспоминаний о пройденной жизни, а вот для посиделок с такими же погруженцами в симуляции, как и ты — место достойное. Мы сидели так уже шестой час. Старший рассказывал забавные истории из своего последнего погружения. — А потом он решил, что я смотрю на его жену и вызвал меня на дуэль. — Старший — первый из нас, кто начал свои погружения, эти наши посиделки возглавлял. Погружения его начались ещё до того, как стали официально разрешены. Жизнь и быт предков изучать никто не запрещал, но симуляциям не доверяли. Погруженцы сбивались в кучки. Сначала из научного интереса, а потом, когда сколотилась группа — ради удовольствия и обмена историями. Хорошо, когда все знакомы с бытом предков хотя бы частично и не нужно распинаться по три часа, объясняя — что за жена такая и что такое дуэль. Удивительно, но наши предки тоже живо интересовались своим происхождением и историей. С раннего возраста им доносят их собственную историю. Причём, чем в более поздний период их истории мы попадаем, тем дольше длится период детства: от четырёх лет на заре истории до восемнадцати под конец. — Ну да. Такое только с тобой могло произойти. — Ребята, успевшие погрузиться всего раз или два, ехидно переглядывались. — Да не, в том промежутке, куда закинуло Старшего такое случалось очень часто. — Вклинился я. — Они потом будут даже в школах изучать предметы культуры того периода. — Да врёшь ты всё! — Наши высмеивали меня почти хором. Редкостная синхронность. Не вру, я ж только оттуда. Старший, вот какой у тебя был век? — Золотой. — А цифрами? — Девятнадцатый. Хотя появился я в Восемнадцатом. — Ну вот, а я в этот раз родился в двадцатом и мы… Что именно «мы» — мне договорить не удалось. В висках пульсировало, под затылком будто бы собиралась кровь, дышать ровно не получалось — я пробуждался от беспокойного сна на больничной койке. Не отрывая от ботвы Обожаю нашу медицину. Вот правда, честь и хвала героям в белых халатах. Так искусно починить человека с черепно-мозговой травмой могут только у нас. Бывает же такое: проваляться в отключке пять часов с небольшим, а уже спустя двое суток сидеть дома, гонять чаи с разволновавшейся бабушкой (хотя ей-то не привыкать, вот помню мы с ней как-то на даче в прятки играли, а я в колодец спрятался.) Подальше от греха и местной гопоты меня сослали на дачу. И не прав тот, кто скажет, что такие ссылки унылы. Наличие мобильной связи, наушников и велосипеда делают любую ссылку раем. Из мерзостей только сам процесс перемещения за город. Спонсор любой поездки на дачу — тележка с продуктами. Тележка с продуктами: как тебя в электричку-то втащить, почему ж ты переворачиваешься на каждой кочке? Уже на подходах к садоводству решаю развлечь бабушку беседой: спрашиваю про жильцов на четвёртом участке — самом заросшем и неухоженном во всём посёлке. Такая беседа происходит каждый раз, когда мы мимо этого участка проходим и каждый раз удаётся выслушать всё более и более подробную историю. Участок более чем странный. Лет шесть назад решили мы с приятелями проверить, что там. Считать полноценным забором железные балки с нанизанными на них пивными банками глупо, стало быть — нет никакого забора. Залезли, продрались через траву к крыльцу (траву на нашей памяти здесь не косили и она закрывала обзор на участок за домом и окна). За домом оказался крытый плёнкой парник. Как плёнка не рассыпалась за время, пока участок стоит бесхозный — одному Богу известно. Но странным нам показалось даже не это, а огурцы в парнике. Хорошие такие, крупные огурцы. Чтобы такие вырастить в нашем климате надо поливать их не меньше чем три раза в день и порадоваться бы за хозяев, только участок-то ничейный. Из-за чёртовой травы мы не увидели, когда на крыльцо вышла женщина. — Здравствуйте! — Лучшая защита это нападение, а если ты ребёнок, залезший туда, куда не просили — будь максимально вежлив. — А у вас тут кошка белая не пробегала? Это наша просто! — Будь максимально вежлив и ври, как в последний раз. — Кошка белая не пробегала. — Женщине было на вид лет пятьдесят. Она не ругалась, смотрела за наши спины (на свой чудесный парник, как пить дать). — Ну ладно. Мы пойдём тогда. До свидания! — По протоптанной траве мы двинулись обратно к псевдо-забору. Может купили участок, а мы как дураки влезли. Не хватало ещё, чтоб нас ворами малолетними назвали. — Ну ладно… мы пойдём тогда. До свидания. — Женщина уже ждала нас на дороге, повторяя наши же слова. Мы попрощались и двинулись в противоположную от дома сторону. На всякий случай. Гуляли по округе мы напрасно, как только мы покинули участок, женщина скрылась, не оставив на траве ни одной протоптанной дорожки. — На четвёртом опять никого нет. Как думаешь, а змеи там могут завестись? — Бабушка окинула взглядом масштабы зарослей и кивнула. — А чего его не купит никто, столько лет уже стоит ничейный? — Кому он нужен с такой историей. А даже если купят. Траву скосят, увидят что там под ней и опять он будет стоять лет двадцать, пока не продадут другим. — В смысле, пока не скосят? — Ну так никто не знает, что там под травой. Последний раз там люди были лет пятнадцать назад — в начале девяностых. — Тридцать. — Что? — Это было тридцать лет назад. Ну тем более. Раньше там жила дочь старого председателя, Лида. Детей у неё не было, годы идут. Она огурцами торговала. Я тоже у неё семена брала. Ну знаешь, огурцы, лук, она всему садоводству саженцы давала. Помнишь сорт, который мы около сарая в парнике сажали? Вот его завезла она. Тогда такой только под Москвой был, а у неё там мать похоронена, она ездила и взяла семян. — Мы дошли до нашего участка, сели на скамейку около калитки, чтобы бабушка отдышалась. А потом, какой это был год? Восемьдесят… восемьдесят шестой, кажется, твоя мама тогда в седьмой класс ходила, да, восемьдесят шестой. И вот она сошлась с мужиком — с виду приличный, не пил никогда, а потом как Союз развалился, мы смотрим, а он всё тюки какие-то к ней таскет. Мы думали сначала, что переехал. Так и что ты думаешь, оказалось, что он торговал вещами, а к ней возил часть, чтобы от приятеля своего спрятать. Стали они с Лидой ссориться, а потом она пропала. Мы думали сначала, что уехала, чтобы дел его не видеть и не участвовать. Потом смотрим, милиция приехала, с собаками. — И что, нашли? — Какое там? Зато мужика её посадили. А потом, сын тёти Веры, он же в милиции работал тогда, рассказал, что это старый председатель подал заявление, что у него дочь пропала. Он так и не дожил… царствие ему небесное. А говорили, что Лида от тёмных дел своего ненаглядного совсем больная стала, а он её в подвале дома запер и держал там пару лет, пока не хватились. — Значит нашли, но потом? Да нет, не нашли. Да там так искали, знаешь, обошли вокруг дома, в сортир заглянули, ноги из отстойника не торчат, значит не здесь. Может так там и осталась, бедная. Жаль Лидку, конечно, мерзавца такого встретить. — А детей у них точно не было? — Не. Они ж сошлись… им обоим уже по пятьдесят лет было. Он, может старше её года на три. — Мы встали и направились к дому. Вдруг бабушка вскрикнула, бросила котомку на землю и обернулась ко мне со страшными глазами. — Ой! Жара то какая! Ну-ка быстро в теплицу, надо огурцы полить, только на корни не лей. И посмотри, если пошли уже маленькие, но не отрывая от ботвы.

Сказка про гоблина

В жизни каждого мальчика наступает момент, когда к нему приходит его же собственный ребёнок и просит рассказать сказку. Обычно момент наступает, когда мальчику уже за тридцать, его собираются увольнять на работе, а ещё совершенно нет времени на всякие глупости, ведь семью надо кормить. По закону подлости в такой момент ничего не попишешь и приходиться сочинять эту самую сказку по принципу «что вижу — о том… прости, солнышко, папе надо работать». — Ну вот тебе сказка. — А про кого? — Про гоблина. Значит. Жил-был в своей пещере старый гоблин. — А кто такой гоблин? — Гоблин это такой волшебный… — Волшебник? — Ага… — Вот на этом моменте мальчик обычно отвлекается от повествования и смотрит на часы, или в ноутбук, или в свои бумаги. — А как он колдует? — Никак. — А почему? — Почему не колдует? Ну-у. У него чудеса закончились. И вот, значит, жил-был в своей пещере старый и злой гоблин. — Почему злой? — Почему злой? Ну-у. — Поле этих слов мальчик обычно уходит отвлекается на что-то очень важное, очень срочное и очень связанное с работой. — Папа, а почему у гоблина чудеса закончились? Он что, так много колдовал? — Что? А! Гоблин. Да-да. Он много колдовал, чтоб было хорошо ему и его гоблинятам. — А почему он не мог начудесить себе новых чудес. — Ну, он же гоблин. Чтобы начудесить новых чудес надо было бы выйти из пещеры, а гоблин на то и гоблин, чтобы в пещере сидеть. — А может он не мог выйти из пещеры, вдруг там поперёк входа дерево упало? — Угу. — И что же получается, у него одного чудеса закончились? — Угу. Но ведь так не бывает. А что если гоблин пойдёт к другим гоблинам, у которых тоже чудеса закончились. И они будут как-то без чудес жить. Они представят, кто из них что умеет делать без чудес и будут просто делать. — На этом моменте чадо погружается в себя, а у мальчика наконец есть время — поколдовать над работой спокойно, не отвлекаясь на гоблина.

Один говорит

Два голоса бьются на периферии сознания. Один похож на человеческий, второй на человечный. Два голоса бьются будто об стену. Глухо. Один говорит, что я не проснусь. Второй говорит, что я не засыпал, просто без сознания. Один говорит, что я такой один. Второй говорит, что я просто первый из тысяч и тысяч последующих. — Он возвращается! — Это уже третий. Что-то знакомое. Я точно помню, что этот голос был в самом начале, до первых двух и до моего собственного. Один говорит, что мозг повреждён и сердце бьётся через раз. Второй говорит, что так бывает, что у кого-то болит голова, а у кого-то сердце. Один говорит, что у меня обезвоживание, второй говорит, что люди состоят из воды, а я просто немного потерял себя. Один говорит, что между первым пробуждением и последним уходом ко сну прошло сорок шесть лет. Второй говорит… — Фиксируем. Начинаются судороги. — Этот третий не похож на предыдущего третьего, стало быть — это четвёртый. Однажды этот четвёртый угощал меня сигаретой. Второй говорит, что из памяти ничего не стирается навсегда, все события постепенно восстановятся, если правильно о них думать. Первый говорит, что последний раз я открывал глаза, когда мне было семнадцать. Второй говорит, что семнадцать это меньше, чем десять и Восемь. — Ставьте симуляцию на перезагрузку. Мы его теряем. — Он открывает глаза. — Пятый и шестой похожи. Никогда не слышал их раньше. Они говорят что-то очень важное, но явно не для моих ушей, а значит, можно не слушать. Один говорит, что если считалка закончится на мне, то придётся проснуться. Второй говорит, что окончание считалки ничего не значит и всё зависит от организма. Последнее слово кажется слишком заумным для этих двоих. Какой тут может быть организм, если работаешь на износ. Один начинает отсчёт, но слов считалки не слышно. — Кто трогал аппаратуру?! — О, это снова третий. На моей памяти он никогда не злился. На моей памяти, если разобраться, вообще мало чего происходило. — Никто не трогал. Симуляция продолжается, он пытался проснуться, а потом снова погрузился. — Все лишние пошли вон! — Он закрывает глаза. — Глаз с него не спускать! Чёрт знает что происходит на этой Земле, если этот не выживет, всю лавочку при… — Пульс выра… — Полное погруже… Один говорит, что гоблины не колдуют. Второй говорит, что колдуют, если найдут себе чудеса. Один говорит, что операция прошла успешно. Второй, зовёт Лену выполнить перевязку.

Лена

Между симуляцией и реальностью нет никакой разницы. Разве что во время реальности ты знаешь тех, кто погружается так же, как ты. Вы видите друг друга чаще обычного, вы знаете немного больше друг о друге. Во время симуляции ты никогда не знаешь, скрывается ли под маской одного из прохожих такой же погруженец. А что если ты окружён ими с самого начала. — Лена! Там новенького привезли, заканчивай с этими и бегом в смотровую. Бегом, бегом! — Лена! Ле-е-ен, принеси бинты, у меня тут кончаются. — Лен, значит это отнесёшь в регистратуру, а вот эти бланки, посмотри, они пустые, я их просто тут оставляю, чтоб доктор завтра не спрашивал, где лежат. Вот тут, Лен… Она всегда знала, во сколько ей нужно быть на работе. Она всегда знала, что ей нужно быть именно на этой работе и не на какой другой. Между Леной и медициной происходило нечто большее, чем между человеком и его призванием: она помогала людям, а медицина была одним из инструментов. Жизнь Лены началась в больнице. За окнами моросило, памятник Поленову хмурился. Жизнь Лены в больнице происходила, свивалась и завивалась замысловатыми петлями вокруг других. Лена знала, где лежат бинты, Лена знала, как выполнять перевязки, могла сшить края раны, обработать ожог, могла на спор перечислить все кости запястья. Опытные врачи шутили, что не медицина призвание Лены, а Лена — призвание медицины. А если опытный врач что-то говорит, даже в шутку, значит это шутливая, но правда. Сегодня меня выписывали. Последний раз я валялся в этих стенах очень давно. Тогда мне не было и восемнадцати, а попал я с черепно-мозговой травмой. В тот раз меня тоже перевязывала Лена. Она осталась такой же, как я её запомнил — светлые волосы под медицинским чепцом, светлые глаза, белый халат. Все врачи выглядят одинаково, но она одинаковее среди всех и вместе с тем выделяется ярче прочих. Уже подходя к дому я пытался понять, сколько же Лене лет. Когда мы виделись до этого, я терял сознание на руках её старшей товарки по медицинскому цеху, а она сама была молодой, полной сил и, судя по тому, как её гоняли, страшно неопытной. Но ни морщинки, ни складочки не проложили годы на её светлом лице. Как это вышло? Последние тридцать лет она привязана к больнице, а раз она застала меня в юности, значит пришла она и того раньше. Каждый погружается в симуляцию с определённой целью. Один — чтобы прожить как можно дольше, чтобы после выхода было что вспомнить, другой — чтобы не спускать с первого глаз.

Любовь и колокольцы

Воспоминания — колокольчики над дверью в жизнь. Начнёшь вспоминать что-то одно, как другие сразу же дадут о себе знать. Мурашками по позвоночнику, звоном в ушах они прокладывают себе дорогу, врываются с сердечным стуком куда-то в зрительный центр и вот ты вспомнил. Пусть что-то незначительное, вкрадчивое, как голос Смоктуновского читающий сказки Пушкина — из самых глубин на поверхность твоей памяти. Каждый вечер дедушка задавал нам один вопрос «что ты сегодня сделал созидательного?». Когда ты маленький ты просто рассказываешь, как прошёл твой день. Когда вырастаешь, говоришь что ничего. Когда становишься совсем взрослым вдруг появляется столько вещей, сделанных тобой, вот только об этом уже никто не спрашивает. Мама говорила, что умному человеку не бывает скучно, ему всегда есть о чём подумать. И ты веришь. Веришь, что тебе всегда есть чем заняться, считаешь себя умным с самого начала, даже твои познания ограничиваются буквами и цифрами до десяти. Даже если ты вдруг вырос, тебе всё ещё кажется, что у тебя есть занятие, даже когда никаких дел нет. Самое главное всегда остаётся невысказанным, чей бы голос не должен был звучать, в памяти тишина. Принцип знакомства с новым состоит в том, что для всех ты ноль без палочки. Ты не имеешь никакой истории за плечами, для других ты сам взялся из пустоты, этой же пустотой наполнен. Если сравнивать объём приключений, которые нам предстоит испытать с объёмом заранее вложенных в нас принципов, то окажется, что принципов чудовищно мало. А веселее всего то, что ты сам эти принципы никогда не используешь. Сколько же первых встречных оставались в моей памяти, сколько же не первых и неслучайно встреченных выстраивали мои принципы, учили жизни, вводили себя на первые роли. Принципами пользуются именно они, вернее то, что в нас от них осталось. А потом ты проснёшься. Проснёшься, родишься, выйдешь в мир, покинешь стазис, капсула откроется — какую метафору не подбери все годятся. А потом ты проснёшься, чистый, нагой и беспринципный. Пусть не сегодня, не завтра, не через год. И проснёшся ты с целью набрать новые принципы на место предыдущих, сколотить себя заново, не за раз, не за два, не за десять. И тогда, открыв глаза, вынырнув из симуляции, покинув стазис, единственным оставшимися в тебе истинами будут вопрос «что ты сегодня сделал созидательного?», утверждение «умному человеку не бывает скучно», истина, что ты ноль без палочки… ну и призыв не гоняться за дешевизной от Смоктуновского. — Я и забыл, что колокольчики всегда висели над дверью в булочную на углу. — С этими словами я вылетел навстречу Старшему из библиотеки. Так уж случилось, что запись моих воспоминаний о Земле ведётся уже неделю. Конца было не видно, начало осталось далеко позади — это надо же было столько прожить в этот раз. И что с ними? — Любое откровение Старший воспринимал серьёзно, даже если кто-то из погруженцев прибегал к нему с воспоминанием о ссадине на коленке. — Ничего. Просто нашёл эту булочную на карте. Оказывается, это та самая булочная, которая потом переедет и внук владелицы создаст сеть прародительницу нашего кафетерия. — И что с кафетерием? — Ну… там тоже висят колокольчики. Булочная — не лучшее место для назначения свиданий. Кажется, Лена тоже это понимала, но виду не подавала. А больше всего на свете мне хотелось узнать, что же она думает обо всём на самом деле. Что она чувствует? Почему так просто сливается с толпой, но так правильно сопровождает меня по жизни. Разве можно настолько ничего не знать о человеке? — … а потом нас отправили на дежурство — она рассмеялась. Это был конец очередной истории из её жизни. Я улыбнулся. Историю я прослушал, но важна была не она, а сам факт того, что мы наконец общались. Не помню, какой по счёту была наша сегодняшняя встреча, но расставаясь с Леной я брёл по улице с чувством недосказанности. Было что-то, что я каждый раз забывал спросить. Из всего, что мне удалось о ней узнать ничего ровным счётом не вызывало подозрений. Детство, семья, учёба, медицина — слишком просто. Однажды Лена была в Лондоне и потерялась. Это была поездка на какую-то конференцию от института. Вот оно. Вот что показалось мне странным. Лена, эта самая Лена, нигде и никогда не могла потеряться. В следующий раз поведу её гулять по городу, ну или подкинем монетку. Или вообще выпытаю наконец, где любит бывать она сама. Воспоминания — колокольчики над дверью в жизнь. Начнёшь вспоминать что-то одно, как другие сразу же дадут о себе знать. И сейчас, сидя в нашем кафетерии, я вспоминал Лену, вспоминал её будто бы отсутствие в нашем мире, вспоминал историю Старшего о том, как я чуть не вышел из симуляции, но потом погрузился снова. Прошло около трёх недель после выхода из симуляции, сегодня мне было о чём подумать.

Чекпоинт

— Мы точно не можем отправить двоих в одно и то же время? — Специально подстроить это невозможно. Но что мы пока умеем — так это перезагружать систему, пока ты не пришёл в себя и погружать тебя обратно. Так было, когда ты внезапно выпал из симуляции. — А вы можете в следующий раз, когда я выпаду… — Да, мы так и хотим сделать. Если начнёшь пробуждаться, перезагрузим тебя, посмотрим, что из этого выйдет. В любом случае, если не получится, ты очнёшься здесь. По большому счёту, на Земле вас таких красивых вовсе не существует. Повторное погружение разрешено не раньше, чем через полный оборот земли вокруг солнца, а до этого срока можно архивировать воспоминания, делиться опытом с погруженцами и бездельничать. Непосредственной подготовкой к погружению занимаются за месяц до самого погружения. Ощущения от погружения можно описать, как наркоз. Сначала ты забираешься в капсулу, тебя фиксируют, опускают, настраивают аппаратуру под тебя. А потом сладковатый газ уносит твоё сознание, вязкость во рту сменяется твоим первым младенческим криком в мире симуляции. Мои родители рассказывали, что когда я родилась, за окнами моросило. Мы с Тамарой Ходим парой, Санитары Мы с Тамарой. Всегда думала, что этот стишок написан про меня. В детском саду у меня есть подружка Тамара, а ещё, когда мы с мамой ходим в магазин, я всегда прошу её купить мне настоящие бинты. Однажды, когда я упала с велосипеда, папа показал мне, как делать йодную сетку. Надо просто клеточки йодом нарисовать. Больше всего на свете мне было любопытно, что чувствуют врачи, когда у них получается кого-то вылечить. Лучше всего на свете у меня получалось обрабатывать мелкие ссадины, а потом я выросла. Выбор жизненного пути был очевиден. События складывались так, будто всё это уже было вложено мне в голову, будто ещё до рождения я знала, что должна стать врачом. Кто бы мне сказал в школе, что латынь проще, чем анатомия. А потом произошёл Лондон. Это не был первый раз, когда меня отправляли на научные мероприятия от института, но именно тогда я умудрилась поскользнуться на выходе из отеля. Последняя мысль за секунду до столкновения головы с плитами была о том, что это точно не перелом шейки бедра. В момент потери сознания я вспомнил всё. На секунду веки разомкнулись, в нос ударил сладковатый запах симуляционного наркоза. Перезагрузка прошла успешно. — Леночка, ну как вы? Научный руководитель вами гордится. Очень интересный у вас доклад. И английский ваш… в общем, зря вы стеснялись. Видите, как всё хорошо прошло. — Лаборантка кафедры поймала меня под локоть и мы медленно побрели к гардеробу. — Ещё бы. Так головой приложиться, хорошо, что Валентин Павлович не видел, как вы меня обрабатывали. — Ой, а мы ему и не скажем. — Опоздание то объяснить придётся. Он же час нас на улице дожидался. — А вы скажите, что потерялись.

Перепись населения

— Семьдесят восемь лет, семь месяцев и четыре дня. Ну ты даёшь! — Старший был доволен результатом. Идея перезагружать симуляцию до того, как человек вылезет из капсулы оказалась удачной. — Сколько раз я просыпался? — Мы перезагружали тебя два раза, а в остальное время у тебя мозговая активность скакала, как при пробуждении. Ты скажи мне лучше, что ты помнишь? — Ничего особенного. Кажется, в этот раз я был женщиной. — А эпоха какая? — Родился в двадцатом веке, потом двадцать первый. Чувство дежавю не отпускало, нужно было отдохнуть, вспомнить фрагменты жизни в симуляции и начать запись, но что-то говорило о том, что запись уже сделана. Как будто я знал, обо всём заранее, и поступал, как сам когда-то давно напланировал. Кафетерий не лучшее место для обсуждения прошлой жизни, но именно этим мы со Старшим и занимались. Третий час я выяснял, встречался ли он во время симуляции с собой. Старший смеялся, хамил, отнекивался, что при симуляции Земля создаётся по-новой, а потом признался, что однажды застрелил самого себя на дуэли (даже номер записи в архиве вспомнил). — Так а в чём проблема, всё равно со смертью ты выходишь из погружения. — Колокольчики, понимаешь?! Колокольчики над дверью булочной. Я помню, как назначил свидание там, но помню, как бы это назвать… от двух лиц. — И что? Интересный эффект от симуляции, не более. — Это я заставил себя проснуться и снова погрузиться в самый первый раз, понимаешь? — Просто потому что так сложилось, что мы встретились. — В смысле, ты в роли женщины спасал себя в прошлой симуляции только по тому, что узнал себя? — Не совсем. Когда я был женщиной, я не помнил, кто я. Интуитивно делал всё так, как должен делать: лечить их, помогать им. Если бы я не занимался этим, я бы окончательно проснулся в первый раз и не было бы этой симуляции для проверки механизма перезагрузки. История вырисовывалась дурацкая, пахла парадоксами — хоть перепись населения в симуляции устраивай.

Жизненный опыт

Мимо станции медленно прошёл метеорит. Западная площадка была открыта только для персонала, обычных погруженцев туда не пускали. Старший стоял на мостике, любовался видами и помнил. Бессонница — частая болезнь для погруженцев, иногда я даже думал, что у Старшего она развилась в суперспособность. Ни один из нас никогда не видел его спящим. Сам же он смеялся, что спит на ходу и между вдохами. Метеорит отошёл в сторону, открывая Землю. Старший помнил каждую симуляцию, каждый эксперимент, который ставил над собой, как однажды он родился во время войны, как убил самого себя на дуэли, как однажды родился женщиной, как влюбился в свою же симуляцию и как уже многим позже научился заранее устанавливать время, в котором он должен был родиться. Между вдохом и выдохом достаточно времени, чтобы испугаться самого себя. Между испугом и решением не больше времени, чем между выдохом и новым вдохом. На земле вспыхивали огни — это солнце отражалось от высоких башен. Где-то на просторах Сибири он сейчас рождается по-новой. Или не в Сибири, а во французской глубинке. А может быть, он родился уже давно и сейчас играет с внуком в прятки. Задача была простой — жить. Просто жить. Проживать одну жизнь за другой, позволять людям сходиться и расходиться, любить, иногда воевать, бороться за место под солнцем, прощать ошибки и учиться новому. Чтобы предотвратить катастрофу достаточно времени между вдохом и выдохом. Чтобы предотвратить катастрофу в одиночку достаточно научиться правильно дышать. И Старший дышал. Дышал, пока сидел в кафетерии, пока погружался в новую симуляцию, пока любовался спасённой Землёй. — А хорошая идея это вот исследование культуры предков. — Старший вздрогнул — Как ты до этого додумался? — Я стоял чуть позади и не видел его лица, но почему-то думалось, что он улыбнулся. За иллюминатором снова проходил огромный метеорит. — Как, как? Богатый жизненный опыт, мой друг. Богатый жизненный опыт.