отцы и дети

— красивое место, правда? за границами кур-де-фонтейн, где нет толп людей, голосов продавцов, снующих мальцов и радостных мелюзин на каждом углу. где нет стен из стали и меди, где нет отзвуков шагов, криков, молотков и крупных ботинок стражи где тихо и спокойно, ветер шугает волны у причала, те бьются о сваи, рыбы резвятся на поверхности, и солнце приятно греет кожу. ризли, может быть, не хватает солнца, и никогда не хватало. он был болезненным ребёнком (как и все дети во флëв сандр) солнце это витамин д. солнце это здоровый сон. солнце это тепло и хорошо, светло и по-детски почему-то наивно. солнце это для богатых. ризли был бедным всегда у нëвиллета тонкие щиколотки и пальцы рук, и скулы у него острые-острые, словно дотронься только и порежешься, и ризли трогает, но получает лишь тепло — странное чувство, когда вместо иррационально ожидаемой боли следует это. нëвиллет трётся щекой о его руку и слабо улыбается, и ризли тает красивое ли место? — пожалуй промокшая спальная светящаяся белизной рубашка, завязанная в узел на животе, мокрые волосы в низком хвосте, растрёпанные и вьющиеся, подсыхающие на солнце. его, ризли, шорты на чужих тонких ногах, неподходяще грубые и тёмные у нëвиллета тёплый взгляд. он прижимается щекой к его голому плечу, обхватывая руками его предплечье, и ризли кратко целует его в макушку, потому что не может не ветер слабо колышет кроны деревьев и треплет волосы, и может быть на закате уже и немного холодно, но ризли продолжает сидеть на всё том же месте, разглядывая несуществующие силуэты на горизонте морей нëвиллет отстукивает незнакомый ритм на его костяшках в тишине. ризли думает о солнце, о детях, о флëв сандр, о ножах и боли, о крови и костях. может, родись он богатым или хотя бы не сиротой, жизнь была бы попроще. может быть может, ему не было бы так больно. может, он научился бы доверять. может, он так и не научился бы выживать. и ещё миллионы может. нëвиллет целует его в плечо — о чём ты думаешь? — шепчет тихо в самое ухо. ризли хочется сказать: о тебе. о твоей мягкой улыбке и большом сердце, о свете в твоих глазах и искрах, которые я там вижу каждый раз, когда ты смотришь на меня ризли берёт одну из его рук и целует пальцы. глядит на нëвиллета — чужие щëки привычно слабо краснеют, и может быть (очередное, тысячное, миллионное) ризли никогда к этому не привыкнет. и, кажется, лучше бы не привыкал — о старом нëвиллет ломает линии бровей и смотрит на него взволнованно. нëвиллету четыреста лет, но ризли каждый раз, когда видит его таким, отчего-то хочет сжать, стиснуть, спрятать его в своих объятиях и никогда и никому не позволять причинять ему боль. ризли целует его костяшки, одну за другой, в тишине, пока чужой такой же острый подбородок режет его плечо возможно, это та единственная боль, к которой он сам готов. и как он только собирается кого-то защищать, когда не может защитить и самого себя? — о детстве? — да — ты хочешь, эм, поговорить об этом? ризли целует его в лоб два раза, и нëвиллет, похоже, совсем теряется в этом разговоре. его краснеющее тонкое лицо, и удивление, непонимание, и теплота, лиловые глаза и мягкая полуулыбка — с тобой, я думаю, я готов говорить обо всём, любовь моя нëвиллет слабо усмехается, мило щуря глаза, и ризли чувствует себя странно потерянным, словно толкни его сейчас, и он упадёт не на песочные горки пляжа, а в глубокую-глубокую бездонную пропасть, которой нет конца и края, и может быть (очередное, нескончаемое может быть) он и не захочет из этой пропасти выбираться это так странно — любить — тогда говори у детей из флëв сандр нет выбора и нет выхода. у них нет возможностей, лишь ультиматумы, запреты, грязные трубы над головой и отзвуки шагов по металлу. кто эти дети, не знает никто. они потеряны, они забыты, они разбиты и совсем не важны — как маленькие мошки в свете прожекторов среди мух и ос, сгорающие в первые же из секунд эти дети…грязные, босые, улыбающиеся беззубыми улыбками, с пятнами от копоти на щеках и в майках с дырами на животах. вот кто эти дети — отбросы, отщепенцы, изгои. неважные и ненужные. никто они продают украденное ворам и покупают украденное у воров. они безродны, они безвестны, они бедны, совершенно, черт возьми, бедны. и внутри, и снаружи. такие дети — да кому они вообще нужны, а если и нужны…то лучше бы и не были вовсе — о чëм ты думал, когда судил меня? — спрашивает ризли. нëвиллет целует его в ямочку между плечом и шеей и молчит с секунду, вспоминая — о том, что это чертовски несправедливо ризли усмехается — серьёзно? — это веселит он был осуждён за особо жестокое убийство двух человек. крови было столько, что пол всей столовой был ею покрыт. тринадцать ножевых на двоих в область грудной клетки и живота. никаких сожалений он был взрослым. семнадцать лет. грязный босой мальчишка, выброшенный в свободный полёт, когда оказался бесполезен. выкравший свою некогда сестру с чëрного рынка с бороздами на руках и кровью на ногах, потерянную, напуганную, зашуганную и совершенно не понимающую, что с ней произошло у ризли не было плана. и будущего у него тогда тоже не было: он сражался на подпольных аренах, ходил месяцами в синяках, ломал руки, пальцы, получал шрамы, пропивал выигрыши и жил одной лишь болью. у него не было целей и ничего вообще у него не было поэтому он постучался в дверь своего старого дома, улыбнулся, взял на кухне нож и восемь раз ударил отца в живот, пять раз мать. а когда пелена с глаз спала и кровавый смрад заполонил комнату, он вдруг почувствовал такое к себе отвращение, что его вырвало прямо в лужи крови. остатки еды и выпивки мерзкой жижей плавали на полу, ризли вытер слюну и почувствовал себя грязным, отвратительным, омерзительным, прогнившем, ни капли не отличающемся от тех, кого убил его руки были в крови, его волосы, рубашка, штаны, ветхие ботинки, на щеках размазались пятна. ризли выколол себе сердце тогда и ненавидел себя за это, но он ни разу не пожалел о том, что сделал. ни на секунду не подумал о том, чтобы что-то изменить. ни на миг он был себе отвратителен, но не чувствовал жалости к этим двум мерзким гнилым ублюдкам, которых когда-то звал родителями. он просто не мог забыть кровь на своих руках, запах выблеванного завтрака и тухлый воздух той маленькой серой тёмной комнаты поэтому это веселило. слова нëвиллета были смешны просто тем, что ризли не считал их верными. он был виновен. он был убийцей. он должен был быть наказан нëвиллет вдруг отрывается от его шеи и руки, перекидывая бедро через ноги, и валится всем своим телом на грудную клетку. они вместе падают спиной ризли на песок, и нëвиллет путает свои пальцы в его волосах, нависая сверху и вглядываясь в глаза ризли разглядывает чужой силуэт, скрывающий солнце на закате, и ему кажется, что нëвиллет по-настоящему светится в абсолютной темноте его грязной жизни — я считаю, что ты был справедливо осуждён, если твой смех вызван этим, — он хмурится, и ризли давит в себе желание поцеловать его эту складочку между бровей. — но я не считаю, что то, что ты с ними сделал, было незаслуженно. и я считаю, что то, что они делали с детьми, то, что они делали с тобой, было ужасно несправедливо — так ты молчал, потому что…? нëвиллет слабо выдыхает, и глаза его вдруг наполняются таким горьким сожалением, что ризли чувствует себя виноватым, но только потому, что не хочется расстраивать нëви этим разговором. однако ризли не знает, может ли он не. нëвиллет кладёт свою руку ему на щëку и клюёт быстро в губы, словно бабочкой. ризли почти чувствует чужие слезы на своём лице. но нëвиллет не плачет — я не человек, ри. и мои понятия некоторых вещей отличаются от ваших. я всегда буду считать убийство чем-то, что должно быть наказано. чем-то, за что справедливо следует наказание. но твоë дело…это был лишь второй раз в моей жизни, когда я вдруг подумал, что, может быть, иногда понятие справедливости предаёт нас. что если человек, переживший такое, убил тех, из-за кого он это пережил, может быть, он имел на это право? — но потом я спотыкаюсь об эти мысли. я не могу этого понять и не могу этого принять. я прихожу к этой теме, к этой идее, но никогда не нахожу в себе сил развить её. мне кажется, это не приведёт ни к чему хорошему. и это вводит меня в ступор. ты был виноват и ты был осуждён по вине, но прямо там, на том заседании, в опере, я сидел и думал, а что ещё ты мог сделать? что вообще…понимаешь, что вообще можно было сделать в такой ситуации? и эти противоречия разрывали меня ризли поднимает руку и гладит щëку нëвиллет пальцами так легко, как только может. у нëвиллета потерянность в глазах и возмущение где-то по краям радужки, и ещё много чувств, которых он, вероятно, не понимает. но, вот проблема, может быть (очередное внеочередное незыблемое может быть), в этот раз ризли и сам не может полностью нëвиллета понять — солнце, пожалуйста, всë хорошо. просто посмотри мне в глаза глаза у нëвиллета мечутся и слезятся, и ризли вдруг чувствует, что любит его прямо сейчас чуть больше, чем когда-либо ещё. это странный разговор и странная тема, и люди обычно не любят о таком вспоминать, поэтому и не говорят, не обсуждают. но вот они здесь, на этом пляже, на этом закате, и нëвиллет такой вдруг хрупкий в его руках, что ризли боится его сжать посильнее: а если он рассыпется прямо сейчас? нëвиллет медленно переводит на него свой взгляд — ри, дорогой, ты плачешь ризли улыбается, но чувствует себя пустым, потерянным, разбитым — я знаю нëвиллет наклоняется и целует его тихо, прижимаясь своей грудью к его, сжимая щëки в своих маленьких тонких ладонях и почти окутывая его со всех сторон, словно бы хочет спрятать ризли от этого мира, и ризли тоже сегодня хочет, чтобы его спрятали. у нëвиллета холодные губы и руки, но поцелуи всё равно мягкие и такие чертовски тëплые, что ризли не может сдержать слез он повторяет сквозь поцелуи: — я знаю, я знаю, я знаю зарывается рукой в чужие волосы, второй обхватывает спину нëвиллета, и целует его в ответ так, чтобы выместить всю свою боль, потому что он устал, он не может больше. потому что нëвиллет защищает его сейчас, потому что нëвиллет думает о нëм и делает для него всё, потому что нëвиллет, его, чëрт возьми, четырёхсотлетний дракон, хрупкий и бледный, с мягкой улыбкой и искрами в глазах, прямо сейчас просто пытается забрать все эти мерзкие чувства, от которых ризли не может избавиться он не может, не может, он так устал всё это держать в себе, он так боится. ему тридцать лет, а он в семнадцать восемь раз в живот ножом ударил своего отца, который покупал ему зимние сапоги на последние деньги в детстве и играл с ним на грязном металлическом дворе флëв сандр ризли был слабым ребёнком, который никогда не видел солнце и никогда не мечтал. он был убийцей, он видел боль. он видел монстров, которые выглядели как люди, а ещё эти монстры его растили и кормили супом, когда он болел, и читали на ночь сказки. а ещё эти монстры продали его сестру на рынке. а ещё его сестру изнасиловали и ризли чертовски не был ко всему этому готов в семнадцать нëвиллет шепчет что-то ему на ухо, целует его щëки, руки, лоб и скулы, но ризли не может перестать плакать. он почти воет, почти скулит, почти задыхается, и совершенно не может перестать, словно ему снова пять и словно он может себе это позволить — всё хорошо, милый, всё хорошо, ри, пожалуйста, ты не виноват, дорогой ризли зарывается носом в чужое плечо, сжимает нëвиллета в объятиях так крепко, как только может, и просто пытается заставить себя перестать. нëвиллет гладит его своими маленьким пальцами по волосам и целует за ухом, качая ризли говорит: — я люблю тебя, я…я никогда не смогу без тебя больше, нëви, что мне делать? нëви, я их убил. я убил своих родителей, нëви — всё хорошо, ри, эй, ты не виноват, ладно? ты не виноват. не виноват, дорогой слезы медленно сходят на нет, и в тёмной тишине, когда солнце уже давным-давно зашло за горизонт, ризли разглядывает звёздное небо через чужое плечо и слабо гладит спину нëвиллета машинально — я думаю, что это чертовски жестоко, — шепчет он. нëвиллет целует его в макушку. — детей убивают, продают, насилуют. а всем просто плевать. всем этим идиотам из верхнего мира просто плевать. ну да, мы ведь всего лишь какие-то босые грязные дети, и, если умрём, никто и не заметит. кому мы, черт возьми, вообще нужны нëвиллет молчит — мы голодаем, мы выживаем, и это ломает, нëви, понимаешь? я никогда не хотел…понимаешь, никогда не хотел быть одним из тех отбросов, что видел каждый день? я всегда хотел быть лучше, чем они. а потом я был там, в той комнате, в той бесконечной пустой комнате, с родителями, и с кровью, и я просто, понимаешь, я просто…и они там, и кровь…понимаешь… он снова всхлипывает — всё хорошо, ри, эй, это нормально. ты можешь плакать, сколько тебе захочется — но я не должен плакать — ты должен делать всё, что захочешь. в рамках закона, конечно ризли усмехается слабо и тихо и целует нëвиллета в шею своими потрескавшимися губами. нëвиллет уже давно просто прижимается своей щекой к его макушке и слабо водит круги по волосам. ризли чувствует себя пустым, выжатым, словно пузырин без внутренностей — ты читал моё дело тогда? — да. и ещё несколько раз после — я тринадцать раз воткнул в них нож — да — с особой жёсткостью. без сожалений — да — там кровь была по всему полу. и я тоже был весь в крови — да, дорогой, — и после всего этого нëвиллет в очередной раз целует его за ухом — мне иногда снится это. та комната, тот день. словно я снова там, и это бесконечная петля из повторяющегося стука в дверь, кухни, ножа и их испуганных лиц. я их убил, нëви, — шепчет он тихо последние слова — да. и ты вдоволь заплатил за это, ри — я хотел бы родиться богатым. в хорошей семье. я так завидую всем этим образованным счастливым детям. я чувствую себя мерзко каждый раз, как думаю об этом, но я просто не могу заставить себя не завидовать им. я бы хотел счастливого детства — может быть, я бы даже был готов отобрать у них это счастье, если бы оно было гарантировано мне, — тихо говорит ризли. нëвиллет вдруг отрывается от его головы и слабо приподнимается на руках, говоря: — это нормально, хотеть чего-то хорошего, хотеть счастья. хотеть, чтобы чего-то плохого в твоей жизни никогда не происходило. и это нормально ненавидеть тех, кто делал ужасающие вещи по отношению к дорогим тебе людям — убивать — это ненормально — да и потом: — это ненормально и потом: — но и потом: — никто и никогда не осудит тебя за то, что ты убил людей, которые продавали детей на чёрный рынок. никто и никогда. лишь только ты сам обвинишь себя в том, что…убил людей, которых называл родителями ризли задыхается и не чувствует себя готовым принять эту правду. он слабо пытается возразить: — они читали мне сказки про гидро дракона — они выбросили тебя на улицу в двенадцать — я знаю ветер слабо треплет их волосы, и ризли всё вглядывается в чужие розоватые глаза, и всё не может понять, когда успел найти нëвиллета и когда нëвиллет успел найти его. наверняка когда-то в промежутке между его назначением на пост главы крепости и ситуации с водами первозданного моря. где-то тогда ризли и влюбился кто же знал, что нëвиллет полюбит его в ответ. нëвиллет с мягким взглядом (только для него), тёплыми улыбками (только для него) и милыми смешками (только для него). краснеющий от комплиментов, забирающийся под руку во сне, словно маленький котёнок, и всегда смотрящий на него с такой нежностью, что ризли почти задыхается — я люблю тебя, — говорит тихо. — солнце, я люблю тебя больше, чем кого-либо на свете — я тоже люблю тебя, милый, — слабо улыбается нëвиллет в ответ. у него мягкие подушечки пальцев и тёплые звезды в глазах ризли чувствует в себе столько любви, что ему кажется, он может разорваться. но в то же время стойкое ощущение, что этот разговор ещё не закончен, не покидает его. нëвиллет смотрит на него выжидающе. ризли грузно выдыхает — я правда ненавижу их, знаешь нëвиллет укладывает руки на его грудь и ставит на них свой подбородок, едва заметно кивая. ризли проникает рукой под его рубашку и кладёт руку на родную холодную спину — они чертовы уроды. никогда не жалел об их смерти. но…я слабо совмещаю их образы, понимаешь? словно бы у меня всегда было двое родителей в голове. и какая-то часть меня, большая часть, понимает, что я не должен думать о них так. что я не должен вспоминать всё хорошее, когда вспоминаю плохое. но я не могу и всё — и что мне с этим делать? с этой виной? и с этой ненавистью? нëвиллет целует его куда-то в шею, и ризли смотрит на него вниз, такого взъерошенного, домашнего. он знает, что ответа не будет никогда. потому что нëвиллет не может его дать, и сам ризли тоже не может. и никто и никогда не разрешит эту дилемму. он знает, но не чувствует пока ещё, что готов с этим смириться. только принять и совсем на немного забыть — я не знаю, — честно признаётся нëвиллет, подтягиваясь выше на руках и утыкаясь своим подбородком в его. ризли фыркает и хихикает — ты и не должен знать — я знаю, что не должен, — говорит он наигранно обиженно, и ризли смеётся, и нëвиллет отчего-то улыбается ему так нежно и тепло, что ризли вдруг понимает: он действительно хочет провести с этим мужчиной всю свою жизнь. нëвиллет кладет руки ему на щëки и говорит тихо: — но я могу попытаться помочь. я не излечу твои травмы, ри. и не смогу помочь с этими проблемами, с проблемами, которые у тебя внутри. но я могу пообещать, что всегда буду рядом. всегда, когда тебе это будет нужно. если ты снова начнёшь не справляться, или захочешь расковырять это дело, или покопаться в том, что происходит в флëв сандр, или…знаешь, вообще сделать всё, что угодно, к чему не будешь готов притронуться один…я всегда буду рядом, всегда буду держать тебя за руку и всегда буду на твоей стороне. хорошо? я буду здесь, вот тут, — нëвиллет указывает пальцем на его сердце, — всегда. что бы ни случилось. я буду рядом ризли разглядывает чужие вьющиеся волосы и укусы на ключицах, чужие тонкие розовые губы и острые-острые скулы, чужие светлые сверкающие глаза, и видит в них столько родного, что даже и не может понять, за что ему такое счастье. просто, чëрт возьми, он не планировал дожить до тридцати двух лет, а уж влюбиться, полюбить, да ещё и взаимно, с общим домом на берегу за пределами города, с голубой сверкающей черепицей и маленькой светлой верандой, с планированием отпусков в одно и тоже время, с чашками кофе по утрам на кухне, когда тускло светит солнце, потому что нет ничего ярче маленьких улыбок нëвиллета, с записочками посреди рабочего дня, в которых нет и слова о работе, с серебряным маленьким кольцом в аккуратной лазурной коробочке у него в кармане — тем более — ри, ты опять плачешь, — улыбается нëвиллет — я просто очень сильно люблю тебя, нëви. вот и всё чужие щëки краснеют, и ризли подхватывает нëвиллета под бёдра и быстро поднимается на ноги с самым любимым для него человеком у себя на руках, начиная кружиться на месте. нëвиллет кричит, обхватывая руками его шею и ногами — торс, и улыбается, и смеётся, и ещё раз кричит. и ризли чувствует себя самым счастливым человеком на земле он знает, что грустные и грязные, и пугающие, страшные воспоминания возвращаются всегда. он знает, что кошмары не уйдут. что не уйдёт вина но может быть (очередное, впервые не раздражающее, и очень даже обнадеживающие может быть) ризли научится с этим справляться чуть лучше. пока в его доме, в его сердце и в его руках есть нëвиллет