Маска и урна

      После смерти брата, Эва коротала свои ночи возле цветущего Нила. Сидела на берегу, вглядывалась в мутную воду, пытаясь разгадать, что послужило поводом забрать у неё самое драгоценное, самое близкое. Ответа никогда не находилось, но вера не угасала, лишь росла сильнее с каждым днём, словно пожар, который из маленького огонька превращался в бедствие.       Слёзы кончились, на смену им пришла пустота. Пожирала изнутри, туманила взгляд и разум, а сердце заставляло тревожно биться, как птица в клетке, боровшаяся за свободу. В голове давно поселилась мысль использовать некромантию, свой дар. Но было слишком опасно, охотники бесновались, искали шезму.       Недостаточно быть осторожной, ведь неприятности так и липли к девушке, преследуя по пятам, гнались, будто шакалы изголодавшиеся на добычу. Лишь в песнях, что слагали люди, жизнь была штукой простой, на деле же – непролазная темнота, нагоняющая страх и ничего более. — Снова под властью Апопа гуляешь, Неферут? – спросил, словно из ниоткуда появившийся, мужчина. — Сидеть в четырех стенах невыносимо, господин, – безразлично кинула Эва, — вышла подышать, да место памятное посетить.       Амен лишь тяжело вздохнул, подойдя ближе. В безмолвном жесте руку на плечо её положил, несильно сжимая. Вложено было многое: и поддержка, и сочувствие, и понимание. Девушка лишь взглянула кротко на мужчину и обратно устремила взор пустой на горизонт, да покрепче за ноги обняла себя, поёжившись от холода.       Не упустил этого, мигом скинул накидку и укрыл ею Эву, пояснив порыв свой: — Простудишься, а выхаживать мне придётся. — Не правы, господин, – не отрывала взгляда, словно и не здесь была, — сгину вслед за братом. — Нечего мыслям дурным гулять в голове твоей, – уселся рядом с ней, пытался понять, куда взор свой устремила, — ещё будут события у тебя, над которыми посмеёшься, поплачешь. Не стоит руки опускать, когда всё впереди. — Разве можно быть счастливым оставшуюся жизнь, когда близкий покинул тебя? — На пути твоём всегда стоят преграды, но справиться можно со всем, несмотря на сложности. Пережив многие моменты, ты становишься сильнее, трудности уже не кажутся чем-то страшным, а смерть близких воспринимается куда легче. Они уходят в лучший мир, оставаясь лишь теплыми воспоминаниями. — Проведи меня сквозь темноту, господин, – положила голову на могучее плечо, — помоги выбраться со дна.       Решил в тот момент для себя, что вытащит юную Неферут, оградит ото всех бед в жизни, станет каменной стеной для неё. Сделает всё, что в руках его было.       Каждый день справлялся о самочувствии её, поил и кормил, гулять по ночам водил. Рассказывал многие истории из жизни, доверяя их лишь ей. Отклик всегда получал, о самом сокровенном ведала ему, знала, что не осудит, а наоборот, поддержит всегда. Сблизились сильно, не горевала больше, лишь широко улыбалась, да над шутками громко смеялась. Скорбь ушла на дальний план, оставляя только рану на сердце, которая постепенно заживала. — Спасибо за очередную ночь, господин, – Эва с улыбкой поклонилась, — и за то, что провожаешь, тоже благодарю, – подошла непозволительно близко, взглянула в глаза, будто решаясь на что-то, и оставила поцелуй на щеке мужчины.       Взглянул вслед ей, дождался пока скроется за дверью. Приложил руку к месту, куда «клюнула», улыбнулся своим мыслям, да сам направился домой. Но покой этой ночью был уже нарушен: возле жилища ожидал Тизиан, нервно переминающийся с ноги на ноги. — Поздний час для визита, друг мой. Стряслось чего? — Письмо для тебя, – протянул сверток Амену, — дурные вести несут.       Мужчина засомневался, хочет ли столь приятный вечер испортить. Решился всё же, раскрыл листок: «Она шезму». Улыбка с лица пропала, взгляд затуманился, злился ли, в смятении ли был Амен, одному ему лишь известно, умело чувства прятал свои. — Найти того, кто ересь всякую пишет, да мне шлёт, – отдал приказ, не хотел верить, что Эва за нос его водит, не такая она, — казнить на месте.       Поиски неделю длились, да так никого и не нашли, а писем с каждым днём становилось больше, засомневался Амен в честности девушки, но прямо не осмелился спрашивать. Ждал момента подходящего, с мыслями собирался, как бы подойти к ней, чтобы не обидеть и не спугнуть. — Звал, господин? – Эва бесшумно зашла в жилище эпистата, прерывая дела его звонким голосом. — Присаживайся, – указал на стул напротив себя, — поговорить хотел. Не пугайся, не юли, а прямо отвечай, – положил рядом с ней стопку писем, где обвиняли девушку в запретном, — правда это?       Дрожащими руками рассматривала листы, взгляда не отрывая. С каждым прочтенным листом нервно сглатывала, тушевалась, пыталась изобразить неподдельный ужас. — Злые языки всё это, господин, – отложила стопку в сторону, в глаза ему взглянула, — не посмела бы обманывать тебя.       Мужчина хотел было сказать что-то, только Тизиан помешал ему. Без стука вошел, окинул недоверчивым взглядом Эву, спросил: — Что прикажете делать с ней? — Ступай, Неферут, – кивнул девушке, взглядом проводил, — приставь двух охотников к ней, чуть что, сразу ко мне. Убедиться в словах её хочу.       Захир и Ибрахим ходили по пятам за Эвой, наблюдали за поведением её, да перемещением. Не было ничего подозрительного, не выдавала себя, осторожничала. Может и вовсе заметила, что следят за ней, поэтому лишнего не болтала и не делала.       Доложили эпистату всё, как есть, он их и отпустил. Возобновились прогулки ночные, подарками закидывал девушку. Нравилась ему, до безумия, так ещё и в лжи не уличили, вину за догадки дурные загладить хотел. Только не обидчивая Эва была, отмахивалась лишь, да говорила, что не злиться.       Амен показал ей все живописные уголки Фив, нередко обласкивал её под лунным светом, но грань не переходил. Не хотел так быстро в постель затащить, не в его это духе было. Обещал подучить письму, да в столицу с собой забрать, когда с хворью разберутся.       В один из дней Эва не смогла выйти на прогулку, отговорку выдумала, мол первый день цикла, плохо чувствует себя, а сама в одиночку на заказ поплелась. Не знала, что именно в эту ночь охотники облаву устроят. Поймали её возле дома чьего-то в маске, да к эпистату повели. — Господин, поймали одну, – приволокли в хижину его, ждать приказ стали. — Хорошие вести, – подошёл к девушке, маску сорвал и обомлел, увидев под ней того, кого не хотел и представлять, — оставьте нас, – проводил охотников взглядом, после чего Эве его вернул, молчал. — Я-я, – расплакалась, на пол осела, — не хотела обманывать тебя, думала, секрет смогу свой сохранить, а потом закончить с этим... не успела. — Что же ты наделала, моя Неферут, – присел рядом, в объятия крепкие заключил, да голову на макушку её положил, — доверял тебе, – девушка плакала, на каждое слово его нервно кивала, — полюбил тебя, думал, что честна со мной, – гладил по спине, успокаивая.       Долго просидели так, пока Эва совсем не затихла. Выпроводил эпистат её, заверил, что утром свидятся. На душе неспокойно было, не знал, как поступить. Сам виноват, сам маску при охотниках сорвал, подставил бедную. Мучался, всю ночь не спал, сердце разрывалось, но работа была превыше всего.       На рассвете приказал готовиться к казни, велел народ созвать, а сам к Эве направился. Мялся возле двери её, решительность сразу улетучилась куда-то. Успокоил себя глубокими вдохами и выдохами, зашел в дом. Девушка уже ждала его внутри, заплаканная вся, раскаивалась перед ним. Только мог он что-то изменить?       Обнял её крепко-крепко, в последний раз. Поцелуями всю покрыл, прощался так, в руке держал маску, которая всё разрушила. За собой повел, на улицу, где уже ждала заготовка к костру. Эва всё поняла, это конец. Охотники привязали её к столбу, не получив никакого сопротивления. — Эвтида из Гермополя, – на лице Амена снова была маска безразличия и хладнокровности, — ты обвиняешься в грубом нарушении закона. Всем известно, что всякий шезму подписывает себе смертный приговор, занимаясь своим ремеслом. Твои последние слова, Неферут? — Сегодня я отдаю честь своим братьям и сёстрам, которых погубил Верховный эпистат, подверг мукам предсмертным, – обращалась ко всем, но смотрела только в глаза мужчины, — моё имя обойдет весь Египет, и Верхний, и Нижний. Обо мне будут слагать песни, да легенды. Буду являться во сны тебе, господин, мучать сладкими речами стану, пока в могилу не сведу. Не услышишь ты крики мои, не увидишь слёзы мои, – свела брови к переносице, — я проклинаю тебя, хочу, чтобы сгнил ты заживо, эпистат, – выплюнула, словно яд. — Да будет так, – кивнул девушке, выхватил из рук охотника факел, да стал обходить помост с сеном сухим, поджигая каждый угол.       Вернулся на место своё, смотрел вместе со всеми на разгорающийся огонь, мысленно проклиная себя, что не сберёг. Броситься хотел к ней, вместе сгореть желал, да не мог слабости дать волю. Временем научен, что раз предала, значит повториться вновь.       Язычки пламени танцевали возле ног Эвы, разрастались. Терпела муки непосильные, лишь бы не пискнуть лишний раз, губы и щёки в кровь кусала. Волосы развевались на ветру, некоторые пряди прилипли к взмокшему лицу. А огонь не отступал, поднимался выше, ласкал уже живот её, срывая первые крики боли.       Эпистат взор не отводил, смотрел через силу, а в руках маску сжимал. Хотелось рвать и метать, позволил только одиночной слезе скатиться по щеке, которую мигом ветер подхватил, да унёс прочь. Так и стоял, пока полностью огонь не поглотил его прекрасную Неферут. Прежде чем уйти, приказал прах собрать в урну, да к нему доставить.       Шли годы, с хворью в Фивах было покончено, Амен обратно в столицу вернулся. Продолжал отлавливать шезму, служил фараону. Только вот влюбляться себе больше не позволял, да засматриваться на женщин перестал. В сердце его поселилась лишь одна, что в снах являлась, к себе звала. Везде с собой таскал урну и маску. До сих пор на душе неспокойно было, ругал себя, что поступил так. Спрятал бы Эву где-нибудь, дождались бы, пока всё уляжется, да уехали бы с ней туда, где их никто не нашёл бы. Не смог с принципами распрощаться, за что всю жизнь мучаться будет.       Сидел в кабинете своём, на погребальную урну смотрел и маску её в руках держал, каждый день разговаривал с ней, будто живая Эва была. — Однажды ты спросила, может ли человек радоваться всю жизнь, когда близкий покинул его, – мужчина выдохнул, собираясь с мыслями, — ответил тебе тогда, что пережить можно всё. Наврал, Эва... я не справился.