Иммерсивный театр

Нилу сразу становится мало. Эндрю знает это — чувствует по впившимся в плечи пальцам, которыми если не хвататься, то будут лихорадочно дрожать, заставляя ненавидеть всё вокруг ещё больше: захочется согревать их в своих ладонях. Избаловал его, допустил до себя касаниями, провёл за границы дозволенного, как за кулисы, — знакомьтесь, черти, это он заставляет вас участвовать в постановках, — а теперь тонет в этом дерьме, всё пытаясь нащупать дно ногами. Джостена следовало убить, сразу как только заподозрил в нём потенциальную угрозу своей никчёмной жизни, сокращаемой стремительно приёмом таблеток и парой пачек сигарет в день. Удивительно, как не увеличил дозу до смертельной. Нет, удивляет не это — причина волнения в том, что с дурными привычками почти завязал вовсе. Все говорят о том, что наркотики — плохо, но никто — что кайфа от них ноль. Ни эйфории, ни спокойствия, ни смеха без причины. Наркотики — это больно. Выламыванием костей, кровью из носа, позывами блевать, медленно отмирающими клетками мозга, льющимися беспричинно слезами, ночными кошмарами и салками с прошлым: непонятно, кто кого по итогу поимеет. Никто не говорит, что от поцелуев последствия бывают хуже, чем от наркотиков. Би однажды влезла не в своё дело, сказав: «Не убегай от своих страхов. Остановись, посмотри им в глаза и пойми, что это просто страхи. Они больше никогда тебе не навредят». Была уверена в том, что знает, о чём говорит. Только не учла одного — смотря в синие глаза своему главному страху, Эндрю раз за разом испытывает ужас. Он ненавидит Нила. Ненавидит то, как в этих салках он хватает за руку и уводит за собой, пряча от кошмаров в объятиях. Это выёбывает — что на дороге бесконечных препятствий лишь рядом с ним есть безопасный островок. С ним, который окружён со всех сторон неприятностями. Он ненавидит, как его касания не отзываются в душе чем-то мерзким, не выворачивают душу наизнанку и кажутся терпимыми. Ни в коем случае не приятными, нет. Он ненавидит то, что Нил хочет сделать ему хорошо. Никто никогда раньше не целовал его в шею, чтобы расслабить. Никто никогда не раздевал его, чтобы ответить благодарностью за всё подаренное удовольствие. Никто никогда так не пренебрегал своей жизнью, пытаясь посадить его на цепь. Добровольно затянув на своей шее ошейник, Эндрю лишился права выбирать «нет». В тех ситуациях, когда Нилу хочется большего, когда ему не страшно его хотеть. — Да или нет, Дрю? — шепчет в губы Джостен, ёрзая по члену. — Отъебись. Неподкрепляемая надеждой попытка остановить овладевающее телом возбуждение. Эндрю не хочет отвечать на его вопросы. Ни на один из тех, что последует дальше. — Да или нет? — не унимается, с ухмылкой опускаясь поцелуями ниже. Как Эндрю учил тысячей ласк до этого. — Сдохни. Сдохни, сдохни, сдохни… Заедает пластинку граммофона. В иммерсивном театре черти водят хоровод под одно единственное пожелание постоянному спонсору безумия. В омуте сегодня праздник. Разгорается огонь, плавится разум, как пластик. Эндрю страшно. До мурашек на коже страшно смотреть Нилу в глаза. Но оторваться от него — никак. Подсадил на себя. Стал необходимее воздуха. Отравил ощущениями, взрывающимися внизу живота каждой мыслью о нём. Затянул потуже ошейник. До стонов. До хрипов. До ёбаного желания сдавить его горло, чтоб заткнулся. — Да или нет? — Да. Проталкивать член глубже Нил не торопится. В принципе не торопится брать его в рот, медленно-медленно проводя по стволу губами. Следит за реакцией, заставляя чертей выть от усталости: сколько можно так над ними издеваться. Сколько можно заставлять их уводить Эндрю в самый центр разгоревшегося пожара. Тело обдаёт огнём. Противно, противно… терпимо… Приятно. Нил целует головку, обводит её языком, кончиком лаская уздечку. Такому Эндрю его не учил, и эта нежность тут же становится ненавистной до побелевших костяшек — зажимает в ладонях простыни изо всех сил. Все несказанные «нет» вышибают воздух из лёгких. Стоном просятся наружу, но никак не сложить их в одно короткое слово. Хочет его остановить, пальцами зарывается в мягкие рыжие волосы, но не хватает решимости это всё закончить: прикольно проходить девять кругов Ада, вспоминая на месте Нила другого человека. «…они больше никогда тебе не навредят». Верно, Нил не сделает плохо. Не доведёт до отчаяния, переставая являться лишь побочкой от таблеток, — от химии так не кроет. Сделает Эндрю хорошо крайне неумело, но навсегда сотрёт из памяти лицо Дрейка. На дне его глаз обретает спокойствие, не переставая смотреть, как он помогает себе рукой, пальцами водя вверх-вниз. Тело ломит уже не так, ненависть рассыпается в пепел. Та, что рисовала в голове ужасные мысли, что сказывалась на сознании отходами от поцелуев, — Эндрю делит её на оттенки, сгущающиеся в зависимости от процентов. А когда Нил берёт его член в рот — вовсе забывает, что значит ненавидеть. Сжимает его волосы, задавая нужный, быстрый темп: ни в коем случае нельзя позволять мыслям просачиваться через нежность. Картина, которую в воображении так много времени писала ночь, становится явью. Однако добавляются некоторые детали: в своих фантазиях Эндрю и не предполагал, что Нил начнёт себе надрачивать. Свидетелем подобного ставится впервые. И аж мышцы сводит от того, какой Нил красивый. Волна эйфории накатывает и от ощущений. Эндрю не думал, что находиться в чьём-то рту так невероятно. Влажно, горячо. Ники когда-то о таком рассказывал, делился впечатлениями и однажды предлагал попробовать. Больше о таком не заикался, когда получил порез на животе. Шрам остался — напоминание почём зря не пиздеть. Но Нил… как же крепко обхватывают его щёки. Эндрю теряется в ощущениях, сбивая темп. Вовсе перестаёт двигаться, кусая губы. Не дышит. Не дышит теперь просящимися сорваться с языка «да», когда Нил снимается с его члена, заканчивая рукой: не хватает выносливости для большего, как и выдержки не кончить самому. Задыхаются в оргазме оба. А в иммерсивном театре хаос. Черти в омуте отказываются уходить на покой. Знают, что представление ещё не окончено, — оно только началось.