Отметки любви

Дверь громко захлопнулась. В стороны полетели одежды, два переплетающихся между собой тела срывали те, словно не было сейчас ничего важнее, — хотя почему «словно» — чем коснуться обнаженной кожи, огладить любимые изгибы, до синяков впиться пальцами и целоваться до умопомрачения. — М-мой король! — запыхавшись, пытался позвать Шан Цинхуа. Собранные в аккуратный пучок волосы давно лохмато раскинулись по оголенным плечам, водопадом огибая тонкую талию и линию бедер. Дыхание сбилось от страстного поцелуя, он из последних сил пытался прийти в себя, не зная, податься ли навстречу сжигающему его пламени или взять себя в руки. В уголках губ скопилась влага, которую он торопливо слизнул языком, судорожно вспоминая, куда успел подевать так необходимый сейчас флакон с маслом. Хищный взгляд, скользнувший по губам, не дал Шан Цинхуа достаточно времени задуматься. Подхватив своего человека на руки и вжавшись между дрожащими от возбуждения ногами, Мобэй-Цзюнь в последнюю очередь волновался о чем-либо стороннем. В голубых глазах полыхало пламя: его человек, его возлюбленный, громко стонал и никак не мог отдышаться. Покрасневшие щеки и заплаканные уголки глаз, ему хотелось большего, хотелось, чтобы он кричал от наслаждения, чтобы оставлял алые царапины — до синяков, до крови — знаки их принадлежности друг другу. Сбросив слишком лёгкую ношу на кровать, он припадает к любимому лицу губами, скользя нежными поцелуями по покрывшимся испариной пота лбу, по векам полуприкрытых глаз, языком прослеживает дорожку до зацелованных опухших губ и посасывает нижнюю губу, но надолго его нежности не хватает. Демоническая природа берет свое, когтями он подцепляет остатки ханьфу, которое ещё хоть как-то прикрывало наготу его человека, — скорее обещало соблазнительное тело, заставляя самому додумывать, как он будет срывать их, — и прорывает тонкую ткань, холодными ладонями оглаживая грудь и большими пальцами задевая торчащие соски. Шан Цинхуа призывно стонет, царапая шею и плечи в попытке притянуть, приблизить к себе и заставить, наконец, действовать. Ему нравится грубо, нравится, когда он до синяков стискивает аппетитную задницу, толкая на себя, дёргая за волосы и безжалостно втрахивая в подушку. Руками путаясь в иссиня-черных волосах, Шан Цинхуа отцепляет корону с головы, отбрасывая в сторону, и подхватывает валяющуюся сбоку ленту для волос. Он протягивает ее Мобэй-Цзюню и смотрит жалобным, просящим, искушающим взглядом. Обманчиво хрупкая внешность человека, когда он сам так призывно лезет на рожон, выскакивая в самых опасных ситуациях и встревая в них по собственной инициативе, совсем как сейчас, сносила ему голову, любые ограничения вылетали из его мыслей. Утробно рыча, он дёргает Шан Цинхуа за запястья и быстрым движением прицепляет прочную ленту для волос к каркасу кровати. Опустившись ниже, он прослеживает дорожку мокрым языком от выпирающих ключиц до самого пупка, опускаясь ниже и полностью вбирая в рот стоящий член, истекающий смазкой. Он не забывает бросить взгляд на Шан Цинхуа, немым приказом запрещая отворачиваться, и наслаждается до хруста выгнувшимся под ним телом. Голубая лента жалобно трещит от силы подёргиваний Цинхуа, пока последний сотрясается от силы вспыхнувшего оргазма. Дрожь не отпускает его тело, мурашками пробегаясь по позвоночнику. Лёгкая боль в стиснутых запястьях не отрезвляет, лишь добавляет наслаждения в эту бурную смесь. — М-мо… к-король, — прерывисто выдыхая, зовёт Шан Цинхуа. Он не знает, чего хочет: чтобы Мобэй-Цзюнь оставил в покое его чувствительное тело или чтобы продолжил неторопливо растягивать узкие стенки ануса. Они поддаются легче, чем в самый первый раз, но недостаточно, никогда недостаточно, чтобы его король мог беспрепятственно войти и не причинить боли. Палец, два, три, Мобэй-Цзюнь наслаждается остаточной дрожью тела под ним, пока не добивается нового стона лёгким касанием к знакомой части внутри Цинхуа, и продолжает эту медленную пытку. Чужие пальцы больше, чем у него самого, но этого так, так мало — особенно когда он знает, что его ждёт. — П-пожа-! Пожалуйста, мой король! Человек нетерпеливо дёргает ногами, пятками толкая его в спину, с его губ срываются недовольные хныканья вперемешку со стонами, призывно разводя дрожащие бедра — и кто Мобэй-Цзюнь такой, чтобы отказать ему? Потянув на себя соблазнительное тело, он приставляет головку к отверстию и медленно протискивается внутрь, оставляя рваные полосы на нежной внешней стороне бедер. Шан Цинхуа под ним закатывает глаза, его тело дёргается, и если бы не крепко стиснувшие его бедра большие ладони, он бы сам давно толкнулся навстречу. — М-мой король! М-Мобэй! Быстрее! — всегда кроткий и старающийся выглядеть послушным, в постели Шан Цинхуа раскрывает всего себя. Он нетерпелив, дерзок и забывает обо всех правилах, он требует большего, сильнее, быстрее, и, несмотря на вечные ворчания после, ждёт этих ярких следов по всему телу. Сцепив ноги на спине Мобэй-Цзюня, он пытается толкаться, впуская в себя сильнее, срывает последние ниточки его терпения и тащит за собой в бездну похоти, бездну для них двоих. С рыком он тянет на себя Шан Цинхуа и начинает яростно врываться в тело возлюбленного, в тело супруга, пока не выбьет из него стоны, вскрики, пока Цинхуа не кончит, выбившись из сил, не в силах продолжать, но и не в силах оттолкнуть, остановиться, не поднимать бедра и встречать каждый толчок. Мобэй-Цзюнь прижимается губами к открытой уязвимой шее, опускается до ключиц и клыками терзает покрасневшую кожу, оставляет свои метки по всему телу — чтобы каждый увидел, чтобы никто не смел приблизиться и даже подумать о том, чтобы коснуться его человека. Шан Цинхуа устало дёргает его за длинные волосы и втягивает в новый поцелуй, его глаза едва остаются открытыми после последнего оргазма, и Мобэй-Цзюнь откликается, склонившись ниже, сплетаясь языками в причудливом танце, пока его собственные бедра не начинают сбиваться с ритма. Он едва выходит из Шан Цинхуа, сразу же вталкиваясь обратно, пока не замирает внутри, с громким стоном кончая и сжимая уставшее тело в объятиях. Теперь, когда огонь страсти спал, не хочется двигаться, не хочется отлипать друг от друга. Он хватает сбоку обрывки прежде изящных одежд, наскоро вытирая Цинхуа, а после себя, и скидывает те с кровати. Он может продолжить, может делать это всю ночь, но когда Цинхуа прижимается к его боку ближе, что-то бормоча во сне и губами прижимаясь к груди, ему не хочется тревожить возлюбленного. Не в такой редкий момент, когда обычно они живут в суете бесконечных дел и демонических сражений. Носом уткнувшись в макушку своего человека, Мобэй-Цзюнь обнимает его, позволяя закинуть на себя руку и ногу, и вдыхает любимый аромат. А на следующий день их ждёт шумное утро, и снова хлопнет дверь, но на этот раз из комнаты выбежит мельтешащий и вечно что-то болтаюший обо всем и ни о чем человек и холодный демон, слушающий любую его болтовню.