Реаниматор

      В лаборатории при Дворце почти нечем дышать. Бесконечные палаты, склады, пробирки, кровь на полу, — ещё бы, — чем не повод давиться остатками кислорода, ощущая себя где-то на отшибе целого мира, глубоко под землей. Вентиляция здесь была устроена по всем вообразимым стандартам, — стал бы Дотторе допускать, чтобы трудом добытые для экспериментов пациенты глупо померли от нехватки воздуха, — но удушала, скорее, гнетущая атмосфера. Вряд ли бы кого успокоили приглушенный белый свет и тиканье подключенных к телу и не только механизмов, так сильно напоминающее часы, которые могли бы вести отсчёт до приближающейся смерти и держали бы об этом в курсе.       Сюда приходили, скорее, умирать, неволей жертвуя душу и тело во имя науки, но Панталоне лежал один, толком уже и не разбирая, держится он за жизнь онемевшими пальцами, или давно осмелился отпустить, если бы ему только позволили.       Мертвенный свет от люминесцентной лампы, жалостливо моргающей где-нибудь раз в минут десять, падает на его нездорово исхудавшее лицо и очерчивает начинающие выпирать скулы. О порядке в волосах не может быть и речи, — те как попало разбросаны по подушке и напоминают что угодно, только не свой прежний, ухоженный вид. На прикроватном столике лежат очки, отражают в линзах белые горящие лампочки. Давно не тронутые.       Глаза Панталоне открыты, но рассматривать в палате особо нечего, — разбросанные всюду бумаги, разнообразные жидкости в колбах, таблетки и используемые для экспериментов вещи Дотторе, — называющего подобное безобразие своим собственным порядком, — и без того оставались привычным видом. Пальцы дрожат, когда взгляд цепляется к прикрепленным к телу через катетеры трубкам, вкачивающим поддерживающие его жизнь растворы. То ли инстинкт самосохранения, то ли надежда, то ли чёрт пойми что, всякий раз останавливают его от того, чтобы наконец выдернуть их из вен и прекратить пытки, — пальцы остаются стискивать простынь, когда на банкира накатывает новый приступ.       Что-то связанное с почками, с кровью, со спинным мозгом, с лёгкими, — со всем сразу, — съедало Панталоне изнутри. Не похоже на первым всем пришедшее в голову отравление, но ближе к какому-нибудь из проклятий Селестии, чему-нибудь такому, чему мог бы подвергнуться житель неугодившего богам Каэнри’аха, но никак не предвестник, страдающий от разрывающейся грудной клетки. Из лаборатории не услышит ни Селестия, ни Архонты, ни сама Царица, но молить о пощаде никого из них Панталоне и не собирается, — разберётся как-нибудь сам.       С трудом переворачивается на бок, хрипя от боли, тащит на себя трубки, следующие за его стиснутыми на груди руками, и пытается прижать к себе колени, лишь бы облегчить происходящее, — пережить в десятый раз. Струя крови изо рта пятнами оседает на белой простыне и те увеличиваются, когда Панталоне заходится громким кашлем. От металлического привкуса на языке тошнит ещё сильнее. Дышать почти нечем.       Через тонкую ткань банкир царапает ногтями собственную грудь, желая добраться до сердца и вырвать, наконец, голыми руками если не катетер, то хоть это нечто, прогрызающее в нём дыру, но плоть не поддаётся. Какой жалкий вид некогда важного Предвестника. Как было бы проще, сделай он последний вдох прямо здесь и сейчас, в этой архонтами забытой, но знакомой лаборатории.       Чья-то сильная рука хватает его за плечо и без труда переворачивает обратно на спину. Перед глазами плывёт, но узнать Дотторе не трудно, — в целом, единственного, кто откликнулся бы на его кашель, — и эту мелкую тряску в пальцах, когда тот вводит другое лекарство Панталоне в вену. Колет, и сами вены и каждая артерия наполняются обжигающим холодом, но с болью в груди несравнимо. Лампа опять мерцает. Боль начинает медленно сменяться лёгким онемением.       — …Дотторе, — на последних силах зовёт банкир, сам не веря, каким уставшим и хриплым теперь звучит его голос, — …дай мне умереть.       Сам доктор только недовольно шикает, извлекая шприц из-под кожи, и торопливо протирает место укола.       — Не неси бред, — его голос не лучше. — Скоро станет легче.       В палате тоскливо, жутко и неприятно, как в гробу, — но с появлением Дотторе, хозяина этого места, умирать даже не так страшно.       Панталоне не медля вздыхает полной грудью, как только невидимые тиски отпускают его лёгкие, и чувствует, как по телу снова растекается жизнь, от сердца до самых кончиков пальцев. Доктор обходит его койку, чтобы посмотреть на приборы, и Панталоне измученно следит за невесомыми движениями, даже умудряется разглядеть лицо и нахмурившиеся брови.       — Столько обезболивающего плохо на мне скажется, — говорит тихо и с осторожностью, голос лёгкой дымкой растворяется в густом воздухе лаборатории.       — Я знаю, — тут же отчеканивает Дотторе. — Я дам тебе другое.       Доктор бьёт кулаком по устройству и то жалостливо дребезжит от удара, но продолжает работать, — Панталоне моргает от резкого звука.       — Если бы только эти проклятые машины показали мне что-нибудь новое! — рычит.       Становится даже слегка жаль попавший под горячую руку механизм, — может быть, капельку больше, чем банкиру жаль прикованного к постели самого себя. Его состояние не меняется, — внутри всё работает только благодаря Дотторе, и Панталоне уже почти, что видит эти сто раз разорванные и столько же раз связанные между ними нити.       Закостеневшие пальцы сами тянутся к доктору, будто движет ими страх, что ускользнёт тот точно так же, как ускользает от него жизнь.       Глаз порчи изъят с самого начала. Предвестники вынесут его влияние намного проще, — проще, чем выносят обрадованные необычайной силой солдаты, сгорающие в одночасье, — но рисковать никто так и не решился. Вторые подозрения, после попытки отравить «злобного Фатуи», падали на глаз порчи.       Им не нужна помощь богов. Люди и боги, — должны быть равны. Они проживут это сами.       — Я поставлю тебя на ноги, — доктор разворачивается к нему целиком, бросает, что бы там ни было в бумагах на стол, и гораздо мягче хватает ослабевшую руку Панталоне в свою, — слышишь?       Листы падают со стола, присоединяясь к остальным таким же, — смятым, залитым чернилами, кровью, покорно хранящим следы подошв. Тонкие пальцы холодные, как у мертвеца, но где-то внутри ещё отдаёт теплом, и Дотторе стискивает ладонь крепче, пытаясь согреть.       Красные глаза горят усталостью, и, вместе с тем, невероятной решительностью и злобой на весь мир, допустившему произойти такому с драгоценным банкиром, будто не имел Предвестник совершенно никакого значения. Конечно, слышит. Слышит, и снова отговаривает себя уйти мирно, отговаривает себя разбивать доктору сердце тем, что предвкушает смерть. Этот огонь заражал, давил внутри ледяное желание сдаться, толкая только к тому, чтобы остаться в чужих верных руках.       До следующего приступа.       Дотторе склоняется над ним, шумно падает на колени подле койки, когда не слышит ответа, и прижимается щекой к его груди, выслушивая столь желанное сердцебиение где-то под тканью чёрной больничной рубашки, рёбрами и зараженными лёгкими, — не хочет отпускать руку. Панталоне молчит, сквозь полузакрытые веки наблюдает за силуэтом, не отводя ни на секунду глаз, — тоже не хочет. Слова, может, и есть, но затерялись они где-то глубоко в горле, и вынимать их оттуда нет никаких сил.       — Без тебя дела у Фатуи идут не сильно лучше, — доктор говорит первым, его горячее дыхание почти что даже ощутимо. — Этот твой заместитель…       Он стискивает зубы на полуслове, а Панталоне чувствует, как напрягается его рука. Осторожно гладит большим пальцем по тыльной стороне ладони Дотторе, наконец, отвечая тихо.       — Что с ним?       — Возомнил из себя невесть что, — цедит доктор. — Оспаривает чуть ли не вообще всё, что ты говоришь, будто это он теперь Предвестник, будто ты уже в могиле.       Взгляд Панталоне скользит по таким же растрёпанным голубым волосам, а сам он вновь погружается в раздумье, — забыла ли его уже Снежная? Забывает ли она и Дотторе, который сам согласился лечь в эту могилу рядом и гнить до самого основания вместе? По истечению времени едва ли его навещали Фатуи, — то ли боялись заразиться, то ли не находили времени с обрушившейся на них какой-то бедой, там, наверху. Едва ли Дотторе навещал Предвестников.       — Он говорит мне возвращаться к экспериментам, — продолжает Дотторе, — отстать от тебя. Хочет урезать бюджет на лечение, выгнать меня отсюда. Хочет занять твоё место, подонок, я это вижу!       Сам того не замечая, доктор обнажает клыки в невозможной злобе, как доведённый до предела терпения дикий зверь, готовый намертво вцепиться в глотку. Укротить его оказывается не тяжело, запуская вторую руку в волосы.       — Я разорву его на части, как только ты вернёшься, — догадки Панталоне легко подтверждаются, когда тот продолжает шипеть, сильнее цепляясь за ткань его рубашки, словно в попытке доказать свои намерения. — Я не оставлю от него ничего живого, ему нечем будет даже смотреть на отобранную мору, и он станет умолять меня остановиться! Клянусь! Я сам дам тебе это послушать, мы будем смеяться с тобой вместе!       — Ш-ш-ш…       Дотторе шумно выдыхает и ослабляет хватку, когда банкир ласково гладит его по голове и даже мягко улыбается, сдерживая кашель, — не той притворной улыбкой, с которой ходил по Дворцу. Мир сократился до его одного, — внутри даже не горит эта жажда мести, не выходит с ним её разделить, не выходит подать идей. Мысли о будущем оседают в голове грязью в дождевой луже, где-то на дне и под слоями мутной воды, там, где уже в целом и неважно, что находится.       Может быть, думает Панталоне, умереть рядом не так уж и плохо, но тут же отгоняет этот замысел, — обещал. Дотторе всё не говорит «если», только «когда», как ни пробуй его подловить.       — Чёрт с ними, Панталоне, — глотает доктор. — Я сам разберусь, что мне с этим делать. Мне хватит тех подопытных, что остались, я сорву их с других экспериментов, соберу всех срезов, хоть Тейват переверну. Мне просто нужно время…       Дотторе приходит, болтая без умолку про опыты, про то, как ещё немного, и он победит самих богов и насланное проклятие, — принесёт покорно лекарство, как золотое с изумрудными вкраплениями кольцо в коробке, вылечит банкира не по долгу службы, а за просто так. Огонь в глазах не угасает, — иногда туманится усталостью и чем-то, что сошло бы за страх, — но не угасает, и Панталоне верит, слепо следует за огнём, как корабль к маяку, и тянется к нему пальцами, пытаясь перехватить свет, оставить в ладони навсегда.       Болтовня порой сменяется измотанным, рваным дыханием, горячо ощутимым на шее, — на койке вполне помещаются двое. Дотторе всегда лежит смирно, высчитывает сердцебиение и слушает лёгкие, пока сам не упадёт в сон, — кажется, что будет и не против, проснись где-нибудь в двух метрах под землёй, но так и не выпустив из объятий чужое поверженное болезнью тело. Во сне судорожно шепчет про свои успехи, про его же руками зараженных и вылеченных невезучих людей, про долгожданный эффект, безукоризненно работающий на других, и прижимает к себе крепче, — «так почему же ж на тебе-то его нет?».       Панталоне не спит, — гладит дрожащую спину, высчитывая позвонки, — смотрит в бетонный потолок, размышляя, какое сегодня над Тейватом небо.        — Потерпи немного. Потерпи.       Банкир сгорает, и доктор сгорает за ним следом. Панталоне тонет камнем где-то в тёмном море за пределами очевидно фальшивых звёзд, и приставленный к подобной казни Дотторе, добровольно к этому камню накрепко привязанный, тоже идёт на дно. Не пытается ослабить верёвку, — наоборот, — тянет на себя, в попытках вытащить их обоих.