In an open field

Дверь в избу приоткрывается самую малость. Нил втискивается в щель, он знает, что прячет. Этот секрет он никому не расскажет, ни за что не отдаст, укроет до последнего издыхания и обязательно сразится за его сохранность. В панике влетает в комнату, смотрит на Эндрю, сидящего под стеной, поодаль от окна. Нил ничего не говорит, не может, лишь дышит тяжело, стараясь привести себя в чувство, довести себя до рассудка. Беспомощно размыкает губы, хватая воздух, он не сделал и шагу, но ощущение, словно оббежал весь земной шар. Широко распахнутыми глазами смотрит на Эндрю, тот сохраняя внешнее спокойствие, смотрит в ответ, пальцы заламывая, подминая губы. — Я знаю, я слышал, я видел, — слова даются ему очевидно тяжело, тяжелее чем когда-либо до этого. В последующем вздохе ощущается вся его воля, накопленная долгими летами решимость. — Я пойду к ним. Я не хочу, чтобы из-за моего дезертирства, пострадал ты. — Нет! Ни за что! Я не отпущу тебя, — шаги, резкие и четкие заставляют половицы заскрипеть под их массивностью, грубостью. Со стуком ставит банку на стол, скидывает шерстяные рукавицы и глупую ушанку стягивает с головы, давящую сейчас по-особенному сильно. Его руки, холодные пальцы ледышки, укладываются на теплые, румяные щеки Эндрю, заставляют посмотреть на себя. — Даже думать об этом забудь, мать твою. Я не разрешаю тебе этого делать. Ты единственное что сейчас, держит меня на этой чёртовой земле. Я не прощу себя, если с тобой случится какое-то дерьмо. Я сам лучше сдамся, но буду оберегать тебя до последнего. — Нил, нет, — выдыхает ещё тяжелее, словно чужие слова лишь усилили груз на его плечах, его спокойствие, всего лишь образ, разбивается на тысячу и один мелкий кусочек, когда дрожит голос. — Нил, да! Я сказал своё слово, я придумаю что-то, правда придумаю. Только подожди немного, не лезь в этот ушат, я сделаю всё что в моих силах честно, — теперь очередь Нила изображать непоколебимость, стойкость. Словно это убедит Эндрю в его уверенности в собственных словах. Не ясно что сработало, жажда к жизни, слова Нила или его уверенный тон, но Эндрю соглашается спустя множество долгих минут, коротко кивает и прикрыл глаза льнёт к холодным ладоням, таким же холодным фалангам. Наклоняет голову, оставляя пару нежных поцелуев потрескавшимися от холода губами на подушечках пальцев Нила. Он не спит, не получается уснуть. Тиканье часов кажется оглушительным, тепло от печи разгоняется удушающей пиленой, заставляет активнее втягивать не хватающий воздух. Мыши раздражающе хрипят под половицами, радио уродливо трещит на столе. Невозможно. Невозможно. Всё вокруг отвратительно, давит на мозг. Забыть, перестать думать. Уснуть. Нельзя. Они придут. Они заберут его. Думать-думать. Только думать. Не прекращая. Размышлять. Вспоминать. Руки широким жестом, в тугую накрывают уши, стараясь заглушить окружающий беспорядок и унять какофонию звуков, шумов. Собственные мысли загрязняют голову, сливаются воедино, нагромождаются, наваливаются друг на друга, комкаются. Шум. Шум и только. Никакой здравости, никакого смысла. Хлам. Мусор. Идея. Руки разжимаются, разжимается весь Нил. Вскакивает со скамьи и спотыкаясь валится к тумбе. Открывает небольшой комод, выволакивая связку писем. Развязывает красную нить, иронично улыбается своим мыслям: “Судьбоносная, красная нить”. Распаковывает самое последнее письмо. Читает. В груди теряется тяжесть, он наконец-то может дышать. Ещё есть шанс. Всё будет хорошо. Всхлипывает хромая дверь. Набок кренится, выпуская из лачуги последнее оставшееся тепло. В округе тишина, не слышно ничего, кроме воющей вереницы ветров, сопровождающей их. На спине тяжело отвисает мешок, такой же свисает с плеча Эндрю. Слишком много всего требуется, они не вернутся, до конца зимы еще пол месяца. Выжить, снова нужно выжить. Но сейчас, это кажется более простым заданием, с ним Эндрю, ему есть ради кого рыть землю, есть с кем стараться прожить еще пару дней. Посёлок давно утерялся за их спинами. Осталось лишь отчаяние, холод. Невозможный холод. Пальцы почти не ощущаются, их будто больше нет. Отмерли. Укутанное в множество слоем одежды тело, не спасается, мороз пробирается под ткань, заныривает под самую кожу без жалости. Голова опять пустеет, в ней остается место лишь для вьюги, выбивающей из Нила числа: " Четыре тысячи пятьсот семьдесят семь. Четыре тысячи пятьсот семьдесят восемь". Снова считает шаги вслух. Эндрю молчит, просто следует за ним, не издавая и звука. Настолько тих, что иной раз приходится обернуться, убедиться, что он всё ещё здесь, рядом. Но он тут, следует покорно, прислушивается к тихому шёпоту, ведущему их общий счет. Ещё немного. Потерпеть, выдержать. Не тяжело, уже легче, скоро они будут на месте. Растопят печь, прижмутся друг к другу согреваясь и уснут, под знакомый треск тлеющих в печи дров. Лишь одни мысли об этом дают чуть больше сил, этого достаточно. С Эндрю спокойнее. Нил знает — он всё ещё за спиной. Слышит тяжелое дыхание, хруст снега под стопами. Земля изгибается, тянется вверх. Подниматься тяжелее, чем вышагивать меж густых зарослей. Горный склон не резок, но от этого не легче. Ноги перестают слушаться, спотыкаться и падать в сугроб стал чаще. Эндрю поддерживает. Уставший, холодный, едва волочащий свои собственные ноги, он каждый раз находил сил помочь Нилу подняться. Ещё пара шагов и с него точно будет достаточно. Нилу кажется, что больше духу в нём не осталось. Он окажется затерянным в сугробах, его бездыханное тело найдут обмерзшим, под стать здешнему холоду. Вера в то, что они заблудились, почти полностью подавила его решимость. Но, как и всякий раз загорается во тьме свеча, перед ними прорастает дом его Бабушки. Маленький домик в горах, где Нил провёл своё детство. Они внутри. Печь постепенно накаляется, разгорается огонь с вязким треском. Растопки хватит от силы на пару дней, нужно будет найти ещё. Думать об этом не хочется, может потом, когда зубы перестанут сталкиваться друг с другом, тело перестанет трясти. В, остывших за многие года, стенах, всё ещё слякотно, морозно. Эндрю сидит близко, очень близко, крепким плечом вжимаясь в более хрупкое плечо Нила. Он не дрожит, темные глаза по обыкновению спокойны, беспристрастны, однако на этот раз они молчаливы. Нилу непривычен этот взгляд Эндрю. Всегда тих и непрошибаем, делился чувствами именно через тепло своих очей. Это всё усталость, зимняя стужа. Убивает всё самое светлое внутри, не оставляя ничего кроме зияющей бездны. Усталость полностью берет верх, голова тяжелеет, натыкается на твердость ближнего к нему плеча. Глаза закрываются. Сон Нила охвачен снежными равнинами.

***

Вставать не хочется. Кутается в теплое одеяло, прячет в него кончик носа. Пяткой пихает лежащего сзади Эндрю, не со злобы, просто в попытке найти его. Как и всегда рядом. — Нужно вставать, у нас слишком мало дров в коморке осталось, — бубнит приглушенно, прерываясь между строк на зевок. — Ich möchte nicht*, давай позже, — протестуя поворачивается на бок, стягивая с Нила кусочек покрывала. Точно дитя малое. — Замечательно, убежали что бы выжить и умрём от холода. Ты такой ребёнок, — выдыхает с досадой и поднимается первым. Он может и сам, всегда ведь справлялся. Но, Эндрю пусть и фыркая, поднимается с постели, почесывая затылок. — Я уже встал, не ворчи как старец, тебе не идёт, — зевает и вытягивает по струнке подтягиваясь, окончательно сбрасывает с себя сонную мишуру. Тело согревает множество свитеров и родная фуфайка, подштанники и три пары носков и всё это по наставлению Эндрю. Пробовать перечить немцу Нил не намерен, просто ждет пока его укутают, сделают из него многослойный шар, похожий на капусту. Пряди рыжие слезают на нос, колят глаза, мурлычет недовольно, сдувает раздражающие волоски. Эндрю замечает эти забавные жесты, едва заметно улыбается уголками губ, заправляя мягкие завитки в шапку. Нил научился распознавать его улыбку, как только её тень проскальзывала на мужественном лице. Вдвоем смогли натаскать целый сарай дров. Уложив их под брезент, затащили пару полешек в дом. Тепло, уютно. Всё ощущается таким новым вокруг, пусть он и был здесь давно, в детстве, когда жизнь была легче, когда не приходилось думать о том, что есть, как согреться. — Скажи. Какой у тебя дальнейший план? — наконец-то перестает молчать. Нил радуется появлению его голоса, с самым родным немецким акцентом. — План... Всё просто. Дождаться конца войны, попробовать пересечь границу, у меня есть знакомые которые могут с этим помочь, мы с тобой вдвоём сможем уехать, будем жить в другой стране, если ты этого захочешь, если же у тебя не было планов на дальнейшее сожительство со мной, я помогу тебе пересечь границу, дальше мы разойдемся, — в груди неприятно засаднило от сказанных им самим слов, не слишком ли грубо это звучало? Грубости быть не должно было. — Я хочу быть с тобой, хочу, что бы мы вместе с тобой уехали, пересекли границу и наша жизнь стала совместной. Просто... Ich liebe dich*, — Эндрю смотрит в глаза Нила, его радужки привычно излучали тепло, контрастируя с холодом глаз Нила. — Хорошо, мы будем вместе, — сказанное Эндрю моментально согрело внутри, печь и на половину не сравнится с теплом сказанных слов. — Снова на немецком говоришь. Что сказал? Хоть иногда переводи. — Потом, узнаешь потом, — на всегда холодном лице цветет улыбка. Эндрю отрицательно кивает, отмахиваясь от расспросов. Нил не пристает, он привык не получать ответы на многие из своих вопросов. Эндрю для него всё ещё загадка, разгадывать которую всегда интересно.

***

— Я могу и сам! — Нил протестует шумно, хмурится и пускает искры. — Я это всегда делал, я уже привык, я не хочу, чтобы ты лишний раз вообще из дому выходил. Ну-ка сядь на место и не дергайся! Эндрю по обыкновению выдыхает, как и всегда делал это, когда Нил негодовал. Кладет одну руку на его плечо, гладит грубыми пальцами мягко, стараясь успокоить. — Ты всё делаешь сам, я не могу не помочь, я не чувствую, что это правильно. Я просто рядом срублю пару маленьких деревьев, приду и разделаю их во дворе, сейчас потеплело и не так сильно намело, я буду скоро, я просто хочу помочь, — нежничая, холодным кончиком носа утыкается в висок Нила, выдыхает, опаляя приятной щекоткой. Нил раздраженно урчит, отрицательно машет головой, не желая слушать аргументы. Эндрю мычит вопросительно, затем снова и напоследок ещё раз. Нил сокрушен, хмыкает с досадой и опускает взгляд. — Ладно, хорошо. Делай, ты же упрямый до ужаса, — пусть и злиться, бушует, но с удовольствием льнёт на встречу нежностям, самым приятным и желанным. Собирается Эндрю наскоро, не так как собирает Нила. Не слушает упрёки, смазано целует в щеку и сбегает, словно пса спустили с привязи. Это вызывает только улыбку, не мудрено, столько времени томиться в четырех стенах, каждый сошёл бы с ума. Эндрю тоже был на грани безумия. Приходится согласиться, вернуться к домашним хлопотам. Готовка и уборка, всё как и всегда, ничего нового. Дверь с тяжелым стуком открылась. Эндрю обещал вернуться пораньше, не обманул. Выглядывает с кухни в коридор и видит его, румяного, растрепанного, кончик носа так же окрасился алым. Эндрю — всегда родной, излучающий тепло и нежность, вызывающий улыбку и трепет, однако сейчас, он странно хмур. По незнакомому хмур. В новой одежде. Длинное пальто ниже колена и фуражка, с фашисткой символикой. Нил смотрит и не понимает, что происходит. В голове лишь пустота, размазанная небрежно картинка действительности пытается сложиться в единый пазл. “Брат Аарон” — звучит в голове точно голосом Эндрю. Осознание заставляет двигаться сразу. Со стола выхватывает кухонный нож, направляя его в сторону чужака, руки дрожат, но на лице не дрогнула и мышца, эмоции страха не исказили его гримасу злобы и ярости. — Съебись, — бросает сухо, хрипло, сдавленно. Словно такой тон мог напугать того, кто намеревался убить собственного брата. Кого-то вроде него, безжалостного убийцу, не будет пугать подобные жалобные потуги. Неспеша, стуча каблуком длинных сапог, подходит тот, чьё лицо пугающе похоже на то, что стало самым родным и близким. Резкое движение лишает Нила защиты. Заламывает руки. Тупой удар лишает сознания. Холодно. Открывает глаза, но видит лишь просветы в плотно вязанном мешке. Глубоко вдыхает, стараясь держать себя в руках, не поддаваться панике. Эндрю ушел, главное, чтобы с ним всё было в порядке. Тело Нила связано: руки за спиной, ноги тоже туго повязаны. Кто-то небрежно волочил его по снегу. Кожа не спрятана за толстым слоем одежды, холодное пламя обжигает, конечности берёт легкая дрожь. Мороз разрушал его снаружи, пробираясь внутрь. Грубый толчок вбивает в сугроб. Холодно. С усилиями Нил встает на колени. С головы слетает мешок, глаза болезненно уничтожаются ярким светом, отраженным пушистым снегом. Привыкают к морозной седине голубые глаза. Наконец-то получается осмотреться, однако, смотреть не на что. Вокруг пустота. Он, в чистом поле. Только в отдалении кручинятся высокие ели. В этом пугающем ничто множатся голоса, всё они звучат на немецком. И один из них, самый любимый, самый знакомый, тёплый и родной, звучит на русском, с невозможно узнаваемым и звонким, немецким акцентом. Резким поворотом головы вскружил свою реальность. Эндрю... Стоит на коленях почти что впритык к Нилу. Впервые его спокойное лицо искажено злостью, призрением, точно так же, смотрят они, русские, на фашистских монстров. — Отпусти его! Это — только между нами, не будь таким чудовищем до самого конца, Аарон, — Эндрю звучит отчаянно. Словно знает — его попытки, жалкое ничто. — Auf keinen Fall*, — коротко, отстранённо, гремит ответ. — Всё нормально Эндрю, — нежно убаюкивает его Нил. Губы дрожат, то ли от холода, то ли от наворачивающихся на глазах слёз. Не смог, не спас. Лжец. Обещание сдержать не сумел. — Я рад, что мы встретились. Спасибо что ты появился в моей жизни. Я люблю тебя. Эндрю размыкает губы, тянется на встречу к Нилу желая дать ответ на признание. Грохот выстрела завершает отчаянные попытки. Снег окрашивается в алый. Голубые глаза, сгорающие в пламени ненависти, ярости, обращаются к чужому лицу. Этот человек — грязное, омерзительное животное. Нил смотрит снизу вверх, на того, кто пугающе похож на родного, любимого им человека. К его лбу плотно прижимается стальное дуло. — Мы встретимся в аду. Шум. Больше не холодно.