Вызывает привыкание

*** - Сука, да сколько можно, - Романова влетает в квартиру, готовая крушить все на своем пути. Мечется по комнатам, нервно ищя причину своего экстренного прибытия. Находит потеряшку в спальне. Как и всегда, в общем: - Чего ты? - Подсаживается, и аккуратно гладит по ноге. Глаза, полные сочувствия, поднимая вверх. - Я сейчас вскроюсь нахуй, мне кажется, - От Светы такое звучит вполне правдоподобно. - Ломает? - Да. - И младшая совсем обмякает в складках одеял. Это пройденный этап. Маша по заученной схеме действует: дотаскивает подругу до ванной, стягивает с нее липкую от пота одежду и включает струю воды помощнее. А попутно матерится себе под нос, потому что, вообще-то, в планах на вечер были одинокие пиздострадания, бутылка вина и желание подрочить. *** Пока холодная вода стекает по формам, Маша разглядывает тату, небрежно разбросанные по телу: паутинка, какое-то животное, тупые цитаты на английском, расплывчатый партак... Она собрана из крупных осколков битых бутылок и мелких кристаллов соли, непопавших в строй к остальным. Прокурена насквозь, но пахнет всегда прекрасно: приторно-приятно. Таит в себе печаль вселенскую, но не откроет эту заслонку никогда. Да и не просит никто. Но в неаккуратности этой и заключается, кажется, Света. Ее суть, загадка и неподражаемая эстетика. Когда Токарева приходит в себя, Маша, конечно, тактично отворачивается. Потому что подруги, вообще-то. Потому что будет стыдно, если до Светы дойдет, что в голове Маши уже давно крутятся фантазии об их прелюдиях вульгарно-сладостных и касаний по телу непристойных вовсе. Она кидает вещи в девушку, и, удаляясь, бросает: - На кухне жду. *** - Ну пожалуйста, Маша, - уже совсем скулит. Ломает отвратительно: кости ломит, а ноги совсем отнимаются от чувства холода. Романова не может не понять, ведь давно на себе это ощущение изучено. Она когда-то смогла прекратить - в завязке уже пару лет как. - Нет, - Подбирая слова, - Ты сдохнешь так. Еще и с помощью моих рук. Кошмар какой... Нет. - Ну за что ты так? - Тянет по-детски, - Зря я просила все забрать. Да, я дура, - Переступает грань истерики, - Последний раз, прошу. И, очевидно, на этом деле уже поставленна жирная точка, но Маша самостоятельно подписывает смертный договор, когда не убегает при упоминании дозы. И к точке дорисовывает хвостик - до запятой. Она молча встает из-за стола, с неистовой досадой и тяжестью оглядывает девушку, водит ладонью по плечу: некое прощание. Система - ебучая яма, в которую блондинка нырнула с головой еще в далекие времена подростковых опытов. И после очередной эйфории ее настигает страх перед миром, серость будней, а еще навязчивые галлюцинации. - Ну, хоть просто посиди тут еще, пожалуйста. Мне страшно одной, - Света обнимает себя, успокаивая дрожь, и всхлипывает редко. Жалкое зрелище. Но Маше нравится эту жалость в людях видеть. А ещё больше ей нравится сама Света. Глаза выразительные, кожа фарфоровая, прическа глупо взъерошенная, талия изящная. Света такая теплая, смешная и по-настоящему, на первый взгляд, беззаботная. Да настолько, что хочется выть от избытка чувств. Выть от желания прикоснуться к прекрасному: - Со мной ты словишь передоз, а без меня умрешь от ломки, - Маша рассекает тишину. Оступается, предавая разум: сиськи большие, и сердце, видимо, тоже. Она сдается окончательно теперь. - Мне уже ниче не поможет. А ты скрашиваешь мою серость... Мой главный наркотик, получается, ты, - И звучит все ванильно до ужаса, но та улыбается искренне и кажется, что она невинна совсем. Света заливает, конечно, невероятно красиво. А Маша только рада слышать этот лепет о несбытном и далеком. На поверхности вычерчиваются четыре линии. Всё по новой. *** Они, очевидно, отдадутся порыву. В потемках холодной квартиры Маша, наконец, победно разложит блондинку на скрипучем столе, а после девушки сомнут белоснежную простынь, оставят дороги багровых засосов, дойдут до томных вздохов и хриплого стона благодарности. И одним утром кто-то заплачет крупно от безысходности, но уже ничего не сделает. Потому что любовь вызывает привыкание. ***