Двое наедине

      Он всегда говорил на «Вы». Делал это даже с теми, с кем знаком давно. Узнала я много позже, но такое обращение было и с родителями, хотя они, очевидно, не прививали ему этого.       От него постоянно пахло кофе. Горьким, ярким кофе. Никогда его не любила. Кофе, а не его. Его я полюбила сразу. Он меня тоже. Но мы присматривались друг к другу очень долго, сухо. Никаких пьяных посиделок, - ни я, ни он, не пили, - никаких "выйти покурить", хотя иногда я замечала знакомую фигуру на балконе с сигаретой. Но это было так редко, что каждый раз казался чем-то новым.       Наши приглядки продолжались год. Всё это время были вечера, наполненные музыкой, стихами, шуршанием книг. Ни перед кем я не могла так свободно молчать. Никогда до этого я не ценила тишины. Так вот, о чем я... Да, наши игры продолжались год. Мы постоянно пересекались, оставляли небольшие записки друг для друга, изредка писали письма, хотя жили в соседних домах. Когда один получал письмо, второй не говорил об этом в жизни. Письма это письма, а жизнь это шум. Писали так, будто были незнакомы, но знали секреты друг друга. Каждый раз мы вкладывали какую-то глупость в конверт. Я оставляла пуговицы, а он - сухоцветы. Иногда марки, а иногда фантики от конфет, которые сияли на солнце. Я тщательно их разглаживала и собирала в небольшие альбомы. Однажды мне открылся вид, где он стоял с другой девушкой. Одногрупница. Моё сердце не защемило, как можно было бы подумать. Просто потом этот вопрос поднялся в письме: – „Недавно я увидела двух птиц. Они были так не похожи друг на друга. Как думаете, что их может связывать?“ – „Думаю, то было лишь неловкое столкновение. С чего бы канарейке водиться с сорокой?“ Перечитывая письма, я часто хихикаю, вспоминая те теплые чувства. Однажды названный канарейкой, он закрепил этот статус и всячески подчеркивал это.       Как-то меня пригласил на прогулку знакомый. Не помню, как именно он это сделал, но формулировка предложения не устраивает и по сей день. «Он бы пригласил меня иначе!» – щёлкнуло в голове, после чего я развернулась и удалилась в свою родную тишину. В тот период времени мы не знали о чувствах, ведь оба их отвергали. Молодые, глупые, резвые. Чем-то напоминали нигилистов, но, как известно, это недолго срочная перспектива. Быстро прошло.       Минул год. Постоянно говорю про год, но никогда не продолжаю. В этот раз всё-таки расскажу.       За все время, как упоминалось, он ни разу не обратился на «ты». Поначалу это смущало. Казалось, что нахожусь недостаточно близко к нему. Но после переняла привычку, начав смущать других людей этим. Интересное чувство, можете попробовать как-нибудь. Помимо обращений, он никогда не допускал прикосновений. По крайней мере голой кожи. Но даже через ткань не было злоупотребления касаний. Я, по молодости, бесилась, ведь мы не в восемнадцатом веке! Но мирилась. Помню, случайно схватила его за руку, узнав в толпе. Думала, начнет ругаться, или ещё чего, но отреагировал он весьма спокойно. После этого, правда, он сам начал искать меня в толпе, чтобы минимизировать физические контакты.       Потом была дискотека. Раньше я соглашалась, но, увидев и поняв островок тихой классической музыки и шуршания страниц, стала готова отказаться от шума компаний. Позови он меня в монастырь, думаю, я бы согласилась, главное – с ним. Но позвал он меня не в божественную обитель, а на ту самую дискотеку. Никогда не было таких шумных сборов. Вся семья принимала участие в подготовке. Сестры начали шутить, что я собираюсь замуж, а не на "потанцульки". – „А я, может, замуж как раз и собираюсь!“ – вымолвила я, застегивая серьгу с красным камнем. В зеркале увидела их отвисшие челюсти. Рассмеялась и случайно выронила бижутерию. – „Тогда золотые надень! Мамины!“ – всполошилась старшая и подбежала к серванту. – „Они счастье приносят! Их папка подарил!“       С этими словами она сунула мне их в лицо. Младшая в это время успела разболтать матери о «скором замужестве ...», от чего последняя вплыла в комнату к серванту, одержимая, судя по всему, той же самой идеей, что и старшая. – „Может, брошку тебе дать?.. мою, с канарейкой..“ – спросила она тихо, в привычной для себя размеренной интонации, стараясь скрыть трепет. – „Сейчас брошки никто не носит! Это уже не модно..“ – начала было младшая, но я прервала её. – „Давай. Коли с канарейкой, то давай.“       И так меня провожали семьёй. Кроме папы, будь он здесь, а не на смене, наверняка бы рвал и метал.       Встретились уже на месте. Зайдя в шумное помещение, заполненное людьми, которых я раньше знала, слегка растерялась. Поначалу меня не признали, решили, что не своя, но кудрявая, с большими кольцами в ушах, с удивлением воскликнула «...!» и объяснилась всем. Только после этого сочли за свою, но какую-то «странную» и «старомодную»(отметив мою брошь). Распрощавшись с кудрявой и другими, лица которых я так и не узнала, продвинулась к балкону. Нашла. Постучала в стекло, предупредив о присутствии, и зашла, прикрыв дверь. – „Извини, заболтали меня.“ – „Всё хорошо.“       Он посмотрел на мой сегодняшний образ. – „Выглядишь как с подиума.“ – он улыбнулся, – „ты, случаем, не оттуда ли сбежала?“ – „Сдашь меня?“ – „Ценой жизни буду защищать секрет.“       Только после десяти секунд до слуха дошло. «Ты». Такое глупое, повседневное и свободное «ты»! Я подняла глаза, а он уже смотрит. Догадался – глаза улыбаются.       Отвернулась. Сердце будто выпрыгивает. «Чувствует! То же самое!».. не помню, что было дальше. Молчали долго. Потом к нам постучались, не рассмотрела кто. Парень сказал, что сейчас будет медляк. Мы и пошли.       Никогда не умела танцевать. Да и не то чтобы училась, правды ради. Но руку ему подала. – „Ноги отдавлю.“ – „Всегда хотел научиться плавать с ластами.“       Какая-то неприятная музыка была. Сказала, что его пластинки мне нравятся больше. Остановился, и, слегка приобняв за одно плечо, вывел в коридор. Нашел пальто (моё и его), помог надеть и повел. Я уже поняла куда.       Остаток вечера крутились в танцах. Помню, был джаз. Ещё что-то было. Сыграл мне на пианино, а потом на скрипке. Иметь такие прекрасные руки - преступление.       В шутку предложила себя как пианиста, а после его согласия сыграла собачий вальс, нажав несколько раз на лишние клавиши. Похлопал; извинился, что без букета, и вручил розу. С гордостью приняла.       Потом отвёл меня домой. Легко расстались. Заснула быстро, без памяти. Настало утро. Пришла. Смотрю - он стоит. Как заговорить? Не знаю. Прошла мимо. Ёрзала долго, всё поглядывая на него.       Кудрявая подошла. Спросила, что у меня с ним. По-дружески спросила, не подумайте. Ответила, что не знаю. Пожалела меня, дала леденец и велела обращаться, если будет обижать. Не знаю. Ничего не знаю.       На перерыве зашла в библиотеку. Забыла, что хотела. Вышла. Снова зашла. Он обычно здесь сидит. Беглым взглядом не нашла, а он сзади оказался. – „Кого-то ищете?“ – „Ни в коем случае.“       Вышли из зала, зашли куда-то за угол. Не прятались, – причин не было. – „Будете обращаться к ней?“ – „Пока что обиды не было.“ – „Я рад... Не надели брошку сегодня? Жаль. Она Вам к лицу.“ – „Думаете? Мне не говорили об этом.“ – „Ваш партнёр был без ума вчера, я уверяю.“ – „Партнёр?“ – „Да. Помните такого? Подарил Вам розу.“ – „Он ещё замечательно музицирует, если не путаю?“ – „Не могу судить. Но Вы, мисс, играете безумно.“ – „Разве что на аккордеоне.“ – я тихо хихикнула. – „Правда? Позволите услышать?“ – „Позволю.“ – „В этот раз будет букет.“       Договорились на пятницу, в этот раз у меня. Предупредила всех, чтобы не доставали. Пообещали вести себя прилежно.       Наготовили еды. Приняли, как родного сына, а после уселись в зале. – „Она прелестно играет на аккордеоне! А как поёт! Заливается соловьём.“ – лепетала маменька, усаживая гостя на диван. – „Я долго не бралась за него. Надеюсь, не забыла.“ – я смущённо улыбнулась и приняла удобное положение, взгромоздив на себя инструмент.             Сначала сыграла на разогрев. Простая мелодия, без пения. Убедилась, что не потеряла навыков, поправила упавшие на глаза пряди, и принялась за песни. Голос поначалу дрожал, но потом начал ложиться ровно.       Много чего пела. Любимую оставила напоследок.       Как мы договорились, сестры и матушка нашли неожиданный предлог для ухода, оставив нас наедине.       Спела одному ему. «Старый клён», если интересно.       Закончив, посмотрела на него. Щеки горели. Он помолчал, помолчал, подошёл ко мне. Бережно взял руки в свои и начал нежно целовать. Любит! – „Право, за что же мне такое счастье...неужто творил так много хорошего в прошлом?...“ Любит!..