Сто дней

      Это был один из тех отвратительных дней. Снаружи — несносная жара, а внутри — непереносимая пустота. Ясно, что в таком состоянии невозможно здраво мыслить. На занятиях уши Лелуша не слышали ничего. Прошёл где-то месяц со смерти Мао. Пока в его жизни не появился этот умалишённый, он наивно полагал, что в школе ему ничего не грозит. Однако сначала Мао заставил Ширли стрелять в него, а затем довёл самого Лелуша до нервного срыва партией в шахматы, ставкой в которой была жизнь его сестры. После таких потрясений взгляд на мир меняется. Даже такие дни, до тошноты душные, абсолютно унылые и серые, начинают казаться приятной передышкой. Но вот, наступает самый сладостный момент этого дня: занятия закончились. Лелуш решил плюнуть на студсовет, и сразу отправился домой. Мысли о том, как бы растянуться на кровати, уже лезли в голову. По пути из академии, Лелуш натолкнулся на Ширли, которая радостно шагала в противоположном направлении. Быть, или, по крайней мере, казаться счастливым — невероятное умение. Ещё несколько недель назад эта девушка хоронила одного из самых близких людей, а сейчас так сияет. Интересно, а если бы Лелушу пришлось хоронить Наннали?... нет, прочь такие мысли. Отвратительно. — Лулу, а ты куда? — удивлённая Ширли сменила направление своего движения, и начала шагать вслед за Лелушем. — Домой, — Лелуш слегка двинул мышцами лица. Такая милая улыбка любого заставила бы перестать задавать лишние вопросы, тем более Ширли. Впрочем, парень всё же добавил в своё оправдание, — паршиво себя чувствую. Думаю, стоит отдохнуть. — Вот как... и в студсовет сегодня не придёшь? — вопрошала несколько поникшая девушка.       Лелуш лишь отрицательно махнул головой и двинулся дальше. Ширли же развернулась, и пошла в противоположную сторону.       «Опять влюбилась. Ну и глупость. Если бы она меня забыла, так было бы лучше для всех.» — парень поражался тому, как после полной потери воспоминаний о нём, девушка всего за месяц вновь стала испытывать к нему столь трепетные чувства. Признаться, ему было несколько стыдно: Ширли просто вернулась к состоянию до инцидента с Мао. Вряд ли она и представить может, что влюблена в убийцу собственного отца. Впрочем, она всё также, по-настоящему его любила, даже зная этот факт. И всё равно, Лелушу это не даёт покоя каждый раз, когда он видит Фенетт, которая улыбается ему — словно он её обманул.       Насколько вообще правильным решением было стирать ей все воспоминания о Лелуше? И кто именно это сделал: Лелуш Ламперуж или же Зеро? Пожалуй, последний. Лелуш Ламперуж явно знал, что Ширли унесёт его тайну в могилу, несмотря ни на что. Но Зеро... это другой человек. Он не верит чувствам — только расчёту и планированию. Его сердце столь же холодно, сколько и его голова. Он не мог допустить, чтобы в его тайну был посвящён посторонний. Безусловно, некоторая доля цинизма свойственна и Лелушу. Однако у него есть одна слабость: в отличие Зеро, он способен сожалеть. Не на словах сожалеть, а действительно испытывать дискомфорт от того, что он в определённый момент поступил так, как поступил. И от того, что помимо школьника Ламперужа в нём уживался неустанный "борец за справедливость", Зеро, становилось ещё хуже. Лелуш жалел не только о "своих" поступках, но и тех деяниях, что совершил его руками "герой" в маске. Тяжести всех сожалений простой школьник не выдержал — в какой-то момент его личность попросту вытеснили. Лелуш Ламперуж прекратил существование. Бесславный конец.

***

      Спустя некоторое время, Лелуш всё же очнулся. Голова болела так, словно её без остановки били о стену несколько часов к ряду. Приложив некоторые усилия, император уселся на кровати. Впрочем, поднялся он слишком резко, а потому столь больная голова закружилось. В ушах зазвенело, а всё, что видели его глаза, размылось. Непонятно, сколько Лелуш просидел в таком состоянии. По крайней мере, когда он пришёл в норму, за окном было всё также темно. Он едва помнил, что произошло днём. Первое, что осознал Лелуш — пробудился он в другом помещении. Это не его покои. Император оглянулся по сторонам, однако он не видел ничего дальше носа. Было ли действительно столь темно, или Лелуш не особо соображал? Наверное, всё же второе.       Встав на ноги, Лелуш моментально ощутил собственными ступнями холодный пол: ковра не было. Забавно, что эта глупость про отсутствие ковра пришла ему в голову раньше, чем он осознал, что у него на ногах нет ни обуви, ни носков. Приметив около кровати какие-то сандалии, император не особо раздумывая натянул их. Лишь обувшись Лелуш оглядел своё одеяние: какая-то синяя ночнушка. Или всё же серая? Не столь важно. Глаза уже стали различать всё, что находилось в помещении: комната была практически пустой — диван, на который небрежно скидали его монаршьи одеяния и кровать, на которой он лежал. Ничего более. При этом было весьма просторно. Когда Лелуш двинулся к дивану, эхом отдавался каждый его шаг. Шёл он слегка пошатываясь из стороны в сторону, однако далеко не медленно. Вопреки своим ожиданиям, довольно быстро переодевшись, Лелуш двинулся к двери. Только мантию и головной убор он оставил в комнате.       Открыв дверь, император увидел перед собой пустующий пыльный коридор. Словно и не казался он величественным ещё совсем недавно. Дворец производил впечатление заброшенной постройки. Впрочем, когда выйдя за дверь Лелуш увидел дыру в стене, всё встало на свои места. Нахлынули воспоминания: попытка переворота Рыцарей Круга, удар о землю. Император ещё раз оглядел себя: пускай ощущения и были паршивые, на его теле не было ни царапинки.       «Вот оно как... даже не задели. Ни единой царапины! Я в бреду? Впрочем, плевать. Какая же глупость! Сама судьба не желает, чтобы мне воздали по заслугам» — призадумавшись, Лелуш застыл на месте. Несколько секунд спустя раздался отвратительный прерывистый смех, напоминавший скорее карканье вороны. — «Нет, нет, нет... действительно. Чушь, абсурд! Имеет ли над людьми власть коллективное бессознательное? Имеет или нет? Или всё же над ними властвует нечто иное? Что такое это "иное"? Какая-то "высшая" сущность? "Высшая". "Высшая"! Забавно. Если это и так, то "высшая" она только в своей несправедливости! Возможно ли иначе объяснить мою победу? Неужели я меньшее зло? Быть не может! Я ещё не принёс этому миру ничего, кроме страданий. Не принёс никому в этом мире ничего, кроме страданий. И вот так, совершенно целый я выхожу из безвыходной ситуации? Быть такого не может!»       Когда Лелуш прошёл по коридору ещё несколько метров, звон в ушах внезапно стих. На секунду он перестал что либо слышать. Однако сразу после словно гром среди ясного неба раздались голоса. Все такие знакомые... и такие громкие. И каждый называл его по-разному: "Лелуш", "Лулу", "братик"... Император попытался вдохнуть полной грудью. Безуспешно. Воздух словно отказывался проходить через лёгкие.       Ноги Лелуша подкосились. Он опёрся о стену, однако силы словно оставили его: стена замедлила падение, но не остановила. Он продолжал скатываться вниз. Голоса становились всё громче. Оказавшись на полу, он попробовал подняться на ноги. У него получилось, однако стоило Лелушу сделать пару шагов, как слабость опять настигла его. Он вновь без сил оказался на полу. Ничего он не слышал, кроме голосов. В таком состоянии он и находился, пока, наконец, не отключился.       Наутро парня разбудил звук шагов. Всё в том же жалком положении Лелуша обнаружил Джеремия Готвальд. — Ваше высочество, Вы в порядке? — Джеремия оглядел императора с головы до ног. Нет, явно не в порядке, — Быть может, стоит вызывать врача? — Не надо... врача... — отрывисто прохрипел Лелуш. Приложив некоторое усилие, он всё же поднялся на ноги, — я в порядке. Лучше скажите мне: что произошло вчера?       После этих слов император неспешно двинулся вперёд по коридору. Джеремия был вынужден проследовать за ним. — Рыцари Круга предприняли попытку переворота, Ваше высочество.       «Так это был не бред. Всё реально.» — пронеслось в голове у Лелуша, — «Прекрасно, мои воспоминания в порядке. Это ведь значит, что я в здравом уме, так?» — Вы чудом остались живы, — продолжал Готвальд, — пока ко дворцу прорывались войска, Куруруги стоял один против троих. Впечатляюще. Более того, он смог одолеть первого рыцаря, Бисмарка Вальдштейна. Полагаю, именно Бисмарк был центральным лицом заговора... — Достаточно. — Лелушу хватило того, что он услышал, а потому он велел своему собеседнику замолкнуть. — И что с заговорщиками сейчас? — Как ни прискорбно, двое смогли скрыться. Мы ведём поиски, но, полагаю, они обречены на провал. — с некоторой горестью в голосе констатировал Джеремия, — Вальдштейн взят под стражу. Сейчас он в дворцовой темнице. Остальные — мертвы. — Чудесно, — на лице императора блеснула кровожадная ухмылка, — распорядитесь приготовить всё для казни. Завтра Вальдштейну отрубят голову. Прямо на площади, перед дворцом! Да, пусть все видят! — Не желаете прежде увидеть пленника? — Да, пожалуй. — ответил Лелуш. Почти моментально он прибавил, — Ведите.       Дорога до темницы прошла молча. Император вглядывался в каждую стену, оценивая ущерб.       «Что ж, придётся покинуть это место.» — рассудил Лелуш, смотря на очередную стену, которую изрешетили пулями, — «Оно и к лучшему. Впрочем, сначала казнь.»       Некоторое время, Джеремия и Лелуш добрались до темницы. Дворцовая темница была скорее небольшим подвалом, чем местом, где можно было содержать преступников. Впрочем, как временная мера — не худшее решение. Если у камер вместо стен были бы решётки, то они скорее походили бы на клетки. Сами эти камеры представляли из себя абсолютно пустые и очень тесные помещения. В одной из них и находился первый рыцарь. Поймав на себе злобный взгляд сквозь решётку на двери и встретившись глазами с заключённым, Лелуш сразу же, вперёд Джеремии, двинулся к этой самой двери. — Открывайте. — приказал император. Готвальд повиновался.       Войдя в камеру, император обнаружил Вальдштейна в весьма жалком состоянии: перемазанный в грязи, ослабший и закованный в цепи. От этой картины лицо Лелуша исказила ухмылка. Та самая кровожадная ухмылка, которая лишь блеснула, когда император приказал начать приготовления к казни. — И вот, ты здесь. — император залился совершенно безумным, маниакальным смехом. Несколько после, прекратив истерически хохотать, Лелуш глубоко вздохнул и наконец продолжил, — Неужели ты ожидал другого исхода? Старая псина! — Наше поражение... — Вальдштейн был сбит на полуслове собственным кашлем, — это ничто. Твоё правление остановят. Будет это заговор, полки вражеской армии или естественная смерть — неважно. — Ты был бы прав, но есть один момент... — Лелуш прервался и многозначительно вздохнул, — ...видишь ли, я собираюсь жить вечно. — Дешёвый блеф, — Бисмарк принялся хохотать, однако вскоре начал задыхаться, и смех сменился кашлем. Наглотавшись воздуха, рыцарь продолжил, — я вижу блеск в твоих глазах. Это не блеск глаз маньяка-кровопийцы. Гиасс! — Лелуш действительно забыл надеть линзы. В обоих его глазах отчётливо виделось красное сияние, — Значит, ведьма ещё жива. Разгадка проста: ты ничтожен. Ты слишком слаб, чтобы её убить. От отца тебе не досталось ничего. Ты — сын своей матери. Но... ты не видел Марианну такой, какой её видели её враги. Ты перенял от неё лишь слабости. Марианна, женщина фантастиской доброты! Но твоя доброта обращена не к тем, кто тебя уважает. Ты добр к ведьме, для которой ты лишь инструмент. И эта мягкость не позволяет тебе её убить, чтобы обрести вечную жизнь! Ты не смог сделать это ранее... не сможешь и после!       Наконец умолкнув, Бисмарк самодовольно прижался к стене. Лелушу было плевать на этот жест. Свысока он смотрел на всё его напускное самодовольство. Лишь одно задело его — Вальдштейн был прав. Император резко подошёл к заключённому и схватил его за горло. Несмотря на то, что Лелуш не был физически силён, от такого действия Вальдштейн обомлел. — Знаешь, а ведь у тебя тоже есть Гиасс, — император начал вглядываться в глаза первого рыцаря, — он ведь может быть для меня опасен, так?       Лелуш отпустил горло Бисмарка и вышел за дверь. Безусловно, никакой опасности Гиасс пленника представлять не мог. Императора просто задела его дерзость.       Считанные секунды спустя, в камеру вошёл Джеремия Готвальд. Лелуш не видел и не желал видеть, что происходило внутри. Впрочем, вопли, напоминавшие скорее вой раненого зверя, доставили императору некоторое удовольствие. Осознав этот факт, он сразу же одёрнулся, будто сквозь его тело пропустили электрический разряд.       «Нет, это уже слишком.» — императору сделалось тошно, дыхание сбилось, а ноги подкосились, — «Я явно не в порядке. Мерзость! Отвратительно!»       Лелуш попытался отогнать эти мысли прочь. Безуспешно. Тошнота подступала к горлу каждый раз, когда разносился стон заключённого. Вскоре Джеремия покинул камеру. Лелуш отдал ему указание идти прочь, а сам остался около камеры. И ни на секунду его не оставляло отвращение. Отвращение к самому себе, отвращение к этой тирании, что строилась веками, и, наконец, отвращение к самому этому миру, который становился всё более жестоким с каждым годом.       Вскоре стоны умолкли. Их сменил замогильный хрип. А несколько после прекратился и он. Наступила тишина. Она благотворно повлияла на Лелуша, и император смог прийти в себя.       Абсолютную тишину нарушил сам император. Он вошёл в камеру, прямо к пленнику. Когда прекратился хрип, Лелуш посмел предположить, что пленник умер. Но это было не так. Едва заслышав, как открывается дверь, тот поднял голову в сторону двери. Действие, надо сказать, весьма бесполезное: пленнику выкололи глаза, и он не видел ничего. Но ему было наплевать. Он знал, что видит Лелуш: жуткое, залитое кровью лицо. Действительно, император не на шутку испугался. Но пугала его вовсе не кровь. Крови он за свою жизнь повидал достаточно и уже успел ею пресытиться. Произвело впечатление на него другое. Мерзкая, трясущаяся ухмылка, исказившая лицо первого рыцаря. — Не подох... — дрожащим голосом пробубнил Лелуш. Тем не менее, следующие слова он произнёс весьма отчётливо и бодро, — впечатляет, весьма впечатляет! Не желаешь чего-нибудь напоследок? Завтра умирать. — Желаю твоей смерти. — не раздумывая выпалил Бисмарк. — К сожалению для тебя, моей смерти ты не увидишь, — тошнота снова подступила к горлу. Император остановился, а затем продолжил уже куда менее язвительным тоном, — пожелай чего-нибудь попроще. — Вина. — прорычал Вальдштейн словно раненый зверь. В каком-то смысле, он таковым и являлся. — Вот так... перед тобой стоит твой палач, а ты желаешь напиться! — Лелуш взял паузу, словно ожидая, что ему ответят. Но первый рыцарь не произнёс ни слова. Тогда император продолжил, — так тому и быть.       Лелуш вышел за дверь. Несколько минут спустя император вернулся к пленнику. В одной руке он держал бутылку вина, а в другой — кусок хлеба. — Пей, — сказал император всунув открытую бутылку в руку Бисмарка. В другую его руку он вложил хлеб, — лучше закуси. Не хочешь же ты пойти на смерть, будучи похожим на свинью?       Сказав эти слова, Лелуш поспешил покинуть своего пленника.       Судьба Вальдштейна уже решена. Он это понимает как никто другой. Он всегда знал, что смертен. Но и подумать не мог, что его смерть будет такой: в один день превратиться из одного из самых могущественных людей Империи в ничтожного, слепого пленника. Не славный конец в бою. Не тихая смерть вдалеке от суеты. Смерть посреди хаоса, захлебнувшего Империю, которой он служил всю свою жизнь. Всю жизнь, которую вмиг, по прихоти единственного человека превратили в ничто, в пустышку, в бессмыслицу.       Бисмарк уже не видел ничего, но он чувствовал и наступление темноты, и новый восход солнца. Последний восход солнца для него. Он вдыхает сырой воздух, делает глоток из практически пустой бутылки и ждёт своего конца. Ломоть хлеба, который ему дал Лелуш, валяется где-то в углу.       И вот, дверь открывается. Входят двое, и, не говоря ни слова, освобождают рыцаря из оков, хватают его под руки и тащат с собой. Вести его недалеко — казнят его прямо на той площади, где он совсем недавно бросал вызов юному императору. Ноги Вальдштейна волочатся по земле. Рыцарь не успевает её касаться. Конвоиров это совершенно не заботит — они тащат его, не сбавляя темпа.       Момент, когда Вальдштейна выносят на улицу, оказывается последним, что чётко отпечатывается в его памяти: луч солнца ударяет ему прямо в лицо. Его свет словно тянет рыцаря прочь из этого мира. Считанные мгновения, и рыцарь уже оказывается на плахе. Он чувствует, как его голову укладывают на твёрдую поверхность. Вот и всё.       Стоит сказать пару слов о том, как это выглядит со стороны: на площади перед дворцом наскоро обустроили эшафот. На балконе пострадавшего здания стоит сам император. Вокруг эшафота — никаких преград. Лишь несколько солдат выстроились кругом. Толпа на площади небольшая. На лицах людей можно видеть непонимание, шок, но не одобрение. Происходящее — форменное безумие. Никто не верит, что это — центр величайшей Империи, какую только знала история. Всё это кажется совершенно нереальным.       Палач начинает стягивать с Вальдштейна сапоги. Тот противится, вяло подёргивая ногами. — Вам будет легче снять их, когда я лишусь головы. — обратился Бисмарк к своему палачу.       Палач послушал. Когда он отступил, Вальдштейн приготовился умирать. В этот момент он испытал небывалое умиротворение. Словно он умирает своей смертью в сени деревьев вдали от всей столичной суеты. — Последнее слово? — заговорил император.       Рыцарь до последнего полагал, что ему не предоставят такой чести. Безусловно, это его обрадовало. Он вздохнул в последний раз и запел. Запел гимн Империи. Пел он отвратительно — его можно было бы сравнить с умирающей вороной. Но пел он так громко. Все слышали. Одно мгновение — и Вальдштейн замолчал. Навсегда.       Со смертью Бисмарка закончился период нестабильности в Британнии. Лелуш укрепил свою власть, у него не осталось сильных врагов внутри Империи. Многие, в том числе и противники Лелуша, выдохнули с облегчением, полагая, что худшее позади. Они ошибались. Худшее впереди. Тиран, обладающий немыслимой властью, уже стоя на балконе в день казни, планировал свой следующий шаг.