если тебе будет грустно

Серёжа лезет по лестнице, поднимает руками люк и выползает на крышу. Оглянувшись, забирается на неё полностью, коленями и ладонями уперевшись в холодный бетонный пол, проползает немного и поднимается, потом хлопает ладонями друг по другу, сметая c них пыль и грязь. Вокруг ни души, лишь тихим стрёкотом щебечут утренние птицы где-то в осине пониже уровня крыши да изредка по дороге стремглав проносятся чёрно-белые машины, громко взрыкивая дизельными двигателями. Фонари до сих пор разливают оранжевое золото света по безлюдной улице. На крыше полутемно, но в рассветных сумерках уже виднеются контуры неясных предметов и вырисовываются края квадратной крыши. Сигарета вспыхивает в широких ладонях, когда кончика касается тонкая грязная зажигалка, заляпанная не то мазутом, не то дёгтем. Огонёк на секунду освещает бледное скуластое лицо, опаляет горячим дыханием тонкие губы и пропадает. Рука встряхивает кистью с зажатой в ладони зажигалкой и убирает её в карман тёмных джинсов. Тишина действует успокаивающе. Голова, целый день гудевшая, как рой встревоженных пчёл, наконец-то немного охладилась, и боль поутихла. Небольшие округлые уши жадно ловят предрассветную тишь, и Серёжа, полуприкрыв глаза, выдыхает через нос, приотворяя рот от удовольствия. Зубами пережимает сигарету с горящим оранжевым концом и затягивается, ловит губами приторный табачный дым, норовящий улететь клубами куда-то в тёмную синь. Серёжа тихо дышит дымом, слыша, как кто-то, вскарабкавшись по лестнице, влезает на крышу немного погодя следом. Он не оборачивается, даже услышав знакомую мягкую поступь шагов, почти неслышную, заглушённую приятными звуками наступающего утра. Он только вздрагивает, ощутив на плече тяжесть чьей-то руки, еле удерживается от того, чтобы не вмазать наглецу, и только тяжело вдыхает, позволяя ладони сжать его плечо в некоем умиротворяющем жесте. От пришедшего пахнуло сладким ароматом мужского парфюма, и Серёжа презрительно поморщился, когда в нос вдарило противное сочетание лаванды и розмарина. Торопливо затягивается, спеша избавить мир от этого ужасного запаха дорогих духов, и выдыхает сладкий дым с облегчением, позволяя ноздрям втягивать сереющую и быстро исчезающую в воздухе полоску дыма. Рука сползает с его плеча и висит вдоль тела обладателя, который продолжает молчать, словно догадавшись, что Серёжа хочет тишины. Серёжа подмечает это про себя и позволяет недоусмешке-недоулыбке проскользнуть на губах. Молча протягивает в сторону гостя коробок с сигаретами. Тот молча берёт, вытаскивает одну и отдаёт обратно. Серёжа делится с ним огоньком зажигалки, чиркнув колёсиком у кончика. Оранжево-жёлтый свет мгновение висит на тонком розоватом лице посетителя, очерчивает секунду правильные черты красивого лица, тонкие искусанные губы, аккуратный лоснящийся от пота подбородок. Сигарету за противоположный конец мигом обхватывают идеальные белые зубы, перетягивая, кажется, слишком сильно, отчего скоро курильщик ощущает прогорклый вкус содержимого никотиновой палочки и выплёвывает, не успев сглотнуть. Сигарету продолжает держать в пальцах. Серёжа наблюдает за ним краем глаза и впервые за вечер улыбается просто и смешливо, пока уши улавливают характерный звук плевка. Властно забирает сигарету и вставляет меж пальцев свою, сразу суя разорванный кончик в зубы. Продолжает курить, как ни в чём не бывало. Гость с удивлением оглядывается, но потом, уже отстранённо, пожимает плечами и прикуривает, глядя вперёд себя. Слух улавливает тихий шорох кохаемой ветрой осинной листвы, мягкий пересвист его между тонкими круглыми листиками, далёкий гудок автомобиля. Линия горизонта окрашивается в розовеющее зарево, на какую-то миллионную из-за неё видно тоненький краешек будущего солнца. Скоро рассветёт. Машина ждёт его внизу. Он тяжело вздыхает, пытаясь собраться с мыслями. Рука, держащая сигарету, отстраняется от лица, он складывает свободную руку на груди и, локтём уперевшись в кисть, оглядывается на своего молчаливого соседа. Серёжа смотрит вперёд и затягивается в этот момент, ловит поджатыми губами дым и облизывает их, предчувствуя. Посетитель отводит взгляд, рассматривает посветлевший бетонный пол, водит ногой, пиная какой-то камешек. Тот улетает к краю крыши и срывается, как с обрыва. Они не слышат звука падения. Серёжа резко начинает, отняв ото рта сижку: — В Москву? — Да, — мигом откликается Даня, очень тихо и виновато. Кусает нижнюю губу, не поднимая глаз, и коротко дышит. Серёжа больше ни слова не произносит. И так всё ясно. Делает ещё одну затяжку. Вдыхает дым. И только самый проницательный из людей мог бы заметить, как задрожала его рука, как она норовит попасть в щёку или в ямку под губой, но только не в зубы, как сам он весь ещё больше побледнел, совсем утеряв здоровый вид. — Серёж… — Что? Он отвечает резко и как будто нетерпеливо. Как будто хочет поскорее покончить с этим, махнуть рукой и забыть. Даня кусает нервно губы и поднимает испуганный взгляд. Смотрит на него в упор, разглядывает любимый им — до боли любимый — профиль: тонкую точёную левую скулу, небольшое ухо с краснеющей мочкой, украшенной чёрной пластиковой серьгой, чёткую линию сильного подбородка. Вихрастые чёрные волосы совсем взлохмачены, чёрный глаз смотрит сурово и без эмоций, сильная шея чуть виднеется из-за ворота чёрного худи. Разглядывает жадно, утрамбовывая в сознании эти черты. Запоминает каждую деталь, дабы потом сберечь её в закромах долговременной памяти и вытаскивать, складывая в это любимое лицо, чтобы любоваться, вспоминая. Еле удерживается от поцелуя в челюсть, останавливает себя постыдным: «Нельзя, забыл?». Они стоят так ещё долго. Даня докуривает сигарету и, бросив, топчет бычок стопой в найке. Поворачивается и уже хочет уйти, но Серёжа неожиданно подаёт голос: — Стой, — и, уронив тлеющий окурок, придавливает его застиранной кроссовкой и идёт к люку. Даня, недоумённо взметнув брови, пожимает плечами и идёт следом. Спустившись по лестнице старой хрущёвки, выходят на крыльцо подъезда. Сходят по ступенькам вниз. Даня уже думает остановиться, думает, что Серёжа дальше не пойдёт, но Серёжа, не смотря на него, идёт к углу дома. Обходят, идут по тротуару, Даня нагоняет его, и они идут вровень до брутальной чёрной тачки, с час ожидающей у обочины. Даня трогает ручку, когда Серёжа кладёт ему на плечо ладонь с тихим: — Погоди же ты. Даня оборачивается, опять взмахивая светло-пшеничными бровями, но Серёжа не даёт ему и этого сделать — сжимает его руками в своих по-подростковому небрежных, по-русски медвежьих объятиях и утыкается куда-то за Данину шею, в белый капюшон парного худи. Тихо дышит, чувствуя, как предательски ведёт себя организм, посылая кровь к татарским скулам, и крепче сжимает, зажмурив глаза — так сильно зажмурив, как будто боится, что Даня прямо сейчас растворится в его руках, исчезнет, как призрак, — и больше его не будет. Прижимается грудью к его худи, зная, что наверняка сдавливает худощавую свою любовь, но ничего не может (да и по правде не хочет) с этим сделать. Даня секунды две стоит, оглушённый внезапной Серёжиной нежностью, но, быстро опомнившись, грабастает его обеими руками, сжимая в ответ. Водит носом по Серёжиному загривку, вдыхая противное сочетание мужского пота, дешёвого одеколона, купленного по красной цене, и табачного дыма. Жадно дышит этим, желая забрать, унести, впитать. Они стоят так, кажется, вечность. Никто не хочет первым отходить и терять драгоценные частички другого. Наслаждаются последней дарованной близостью. Даня даже улыбается. Серёжа его не винит, и это лучшее, что он мог узнать сегодня. Серёжа сжимает сильно губы, не даёт душащим горло всхлипам вырваться из глотки, но слезам воспрещать ничего не может, и те медленно стекают одна за другой из повлажневших чёрных глаз. Это я — дурак, ошибался. Зачем я так влюблялся?.. Он облизывает солёные от слёз губы, слыша, как в мозгу проигрывает любимая ими песня. Просто убегай и не вспоминай… Он медленно отстраняется, стирает рукавом худи мокрое лицо, ощущая, как горло перетянуло спазмом, будто жгутом, выдавливая из глотки позорные всхлипывания. Смотрит покрасневшими глазами на Даню, губы его сдавленно сжались, и он прихватывает зубами нижнюю, сдерживаясь из последних сил. Даня легко это считывает, в глазах кропятся слёзы, и он роняет их, глядя с печально сложенными губами на Серёжу. Обнимает себя, резко ощутив холод. Теперь прошу, ты, пожалуйста, молчи Смотри в глаза и ничего не говори. Они молчат, пока машину заводит шофёр. Громкий мужской бас трещит, как уголья на костре, из окна водительского места: — Данила Михалыч, едем, нет?! Я уже двигатель завёл, между прочим, да и батя ваш названивал, спрашивал, где вы застряли. Даня, сглотнув, громко велит, не сводя взгляда с Серёжи: — Подожди немного! Я скоро. Серёжа молчит, облизывая губы и повесив бесцельно длинные руки вдоль боков. Резко оживившись, вытаскивает дрожащими пальцами из кармана джинсов коробок кеймела и свою зажигалку, говорит торопливо посеревшим, дрогнувшим голосом: — На вот, возьми-ка. На память, что ли. Сувенир, типа, — протягивает ему в одной ладони, другую спрятав в карман, сжав пальцы в кулак. Даня хочет отказаться, но отчего-то передумывает. Берёт и кладёт коробок с зажигалкой бережно в карман своих брюк, как самое драгоценное, что у него есть. Поднимает тёплый взгляд на Серёжу, мягко улыбается: — Спасибо. Серёжа неловко улыбается в ответ, складывая руки в карманы узких джинсов. Даня, подумав, решает подарить ему единственное, что, наверное, Серёжа примет. Он, несмотря на то, что ниже всего на каких-то смехотворных два сантиметра, приподнимается на носочках и прикасается губами к тонким пропахшим табаком Серёжиным, прикрыв глаза. Проведя языком по потрескавшимся губам, отстраняется и быстро, чтобы больше не тратить времени на долгие проводы, открывает одним движением дверь машины и садится в бежевый кожаный салон. И только сейчас рискует поднять глаза и посмотреть на Серёжу. Он смотрит на него без улыбки, придерживая дверцу автомобиля, облизывает губы, на которых Даня оставил слюну, и позволяет себе тихо улыбнуться. Говорит одними губами, по которым Даня уже давно научился читать: — Я люблю тебя. Даня смущённо розовеет и шепчет в ответ: — И я тебя люблю. Серёжа закрывает дверь и по-хозяйски почти хлопает по бокам тачки, давая сигнал. Шофёр, ругнувшись на подростка, жмёт педаль, и авто трогается с места, медленно разгоняясь. Увозя его потаённую от всех любовь. Серёжа со странной для расставшегося, наверное, навсегда с любимым человеком, улыбкой провожает глазами чёрную машину, быстро взметающую пыль на провинциальном шоссе и скоро исчезающую за линией склона. Улыбка сразу же слетает с губ, и Серёжа, отшатнувшись в сторону от тротуара, к большим кустам боярышника, выблёвывает вчерашний вкусный ужин. Отблевавшись, осматривает себя, смахивает капли и пыль с колен, отходит от кустов и, шатаясь, как пьяный, бредёт по пыльному тротуару. *** Серёжа пересчитывает купюры и тихо ругается. — Блять, — с раздражённым видом сжимает пачку купюр в ладони, направляя взгляд куда-то в окно. За стеклом увядает поздняя осень. Тонкий чарующий аромат пожухлой листопадной кроны, жёлтой хвои лиственниц и сожжёной горячим и жарким летом травы ложится по пыльным, задымлённым автомобилями и автобусами улицам. Деревья стоят, одетые оранжевой верхней каймой, с берёзы свисают сгнившие грязно-зелёные серёжки, под дубом валяется ковёр из бежевых орешков, расколотых умелыми птицами или растоптанных людскими сапогами, только ели и сосны в ближнем лесу не сменяют из года в год тёмно-зелёного наряда, оставаясь такими же свежими и красивыми, знаменуя собой надежду на жизнь. Пахнет тихой естественной смертью. Купюры снова треплются пальцами, язык отскакивает от нёба и верхних зубов, Серёжа бормочет под нос, снова пересчитывая: — Тысяча пятьсот, тысяча шестьсот… четыре тысячи… — он пережимает купюры канцелярской резинкой и убирает в кошелёк, недовольно вздохнув. — Блять. Не хватает, — бросает кошелёк на стол и встаёт, упираясь ладонями в стол, нависнув над ним сверху. Тяжело дышит, пытаясь не кипятиться. Крепче сжимает края стола, до побеления костяшек, когда раздаётся стук в дверь. — Серый, го «Сваты» смотреть! — зовёт отец весёлым голосом, и слышится, как он уходит в зал, шурша миской с чипсами и баночками пива. А Серому не до этого. Батин голос лишь отвлекает его, но не успокаивает, и он, зло смотря, швыряет со стола вещи: кошелёк, карандашница, лампа, какие-то наклейки и раскраски сестры, тетради и учебники за десятый класс — всё вперевалку сбрасывается на кровать. Серёжа, выдохнув, дрожащими пальцами достаёт купленную недавно про запас пачку сигарет из полки, открывает форточку и резво вскакивает на подоконник. Прижимается спиной к холодной стенке, задёргивает шторы, скрывая себя и окно, и чиркает зажигалкой, закуривает. Выдыхает дым в щель и подбирает левую ногу, сгибая её в колене, кладёт на неё руки и ложится головой на костяшки пальцев, скучающе глядя на заоранжевевшие деревья и побелевший свет ночного фонаря. Порыжелое солнце напоминает кота, а белый диск луны — мячик, за которым оно гонится и никак не догонит, даже и бегая каждый божий день по синему небосводу. Серёжа грустно усмехается, почувствовав, что он — как солнце: бегает и не может догнать, хоть ты убейся. У него всего шесть с половиной тысяч рублей. Это больше половины требуемой суммы, но всё же не вся сумма, и это гнетёт. Серёже уже начинает казаться, что он зря уже шесть месяцев горбатится, зарабатывая непонятно даже особо на что — на несбыточную мечту? Может, Даня вообще побочка от антидепрессантов, кто знает. А он поверил. Развесил уши, как идиот, влюбился и… и теперь хочет быть с ним. Серёжа вздыхает, затягивается и медлительно выдыхает. Слишком поздно слышит быстрые шаги Юры и не успевает ничего сделать, когда дверь комнаты открывается нараспашку, и отец тяжело подходит к подоконнику и отдёргивает шторы. — Ах ты ж!.. — крепко схватив Серёжу за шиворот, снимает его с подоконника не без труда и ставит на пол, не разжимая тонких мозолистых пальцев. Выхватывает сигарету из его рук и, схватив его тетрадку по математике, припечатывает её, ломая и туша. — Ты охуел?! Курить блять в доме? Даже я выхожу на балкон! — бросает тетрадку на постель обратно и даёт ему подзатыльник. — Идиот! Ты подумал о Катюше?! Она ведь придёт скоро со школы, зайдёт сюда и надышится этим… куревом! — отец морщится, как будто сам не курит по нескольку пачек в день, и, сплюнув ему на носки, уходит, хлопнув дверью. Серёжу это почти не трогает. Жаль только сигарету. Он с безразличием смотрит на тетрадь по математике с придавленной никотиновой хренью, берёт её и, сжав пальцами, складывает в ком. Уносит в кухню и, бросив в мусорное ведро, возвращается. Убирает всё с кровати: ставит настольную лампу обратно, Катины раскраски с наклейками кладёт в её полку, свои школьные принадлежности рассовывает по полкам стола. Берёт пачку сигарет и зажигалку, задерживается взглядом на кошельке и, плюнув, уходит, выключив свет. На улице ветер треплет чёрные вихры, играется с тонкими жидкими прядями, взмётывая их как ему угодно. Серёжу это не раздражает, наоборот — он жадно вдыхает свежий воздух и быстро идёт по дороге, на ходу вынимая из пачки новую сигаретку и зажигая её кончик. Он бесцельно гуляет по району, разглядывая людей, детские площадки, проезжающие мимо автомобили, обожённые осенью деревья. Ни о чём впервые за три месяца не думает, позволяя ядовитому приторному дыму сжигать воздухоносные пути и нежные подростковые лёгкие. Однажды не замечает несущегося на него лады седана и только чудом успевает отскочить влево, руками схватив забор и прижавшись к нему боком. Адреналин несколько минут бурлит в юной крови, заставляя её прилить к лицу и залить его милым румянцем, сердце бешено колотится в тонкой грудной клетке, а по сосудам будто отстукивают молоточками. Он и сам не понимает, куда несут его ноги, петляя дворами и тропками. Вскоре он догадывается, завидев издали невысокую четырёхэтажную хрущёвку. Заходит в пропахший вонью и пивом подъезд, сталкивается с каким-то низкорослым алкашом плечом и, неприятно поморщившись, выслушивает от него о том, что разуть глаза нужно, а то не видят уже, «куда блять катится этот мир, хуею». Быстро поднимается по лестнице, стремясь отвязаться от алкаша, стремглав оказывается на чердаке, с лёгкостью вскрыв замок на люке. Взбирается по узкой высокой лестнице, снимает крышку люка и вскарабкивается на ледяной бетонный пол. Ветер скоблит с него пыль, сдувая мириады грязи. Серёжа аккуратно кладёт люк обратно, сидя на носках и наклонившись над проёмом. Потом поднимается, хлопает ладонями одна о другую и, повернувшись, идёт к краю крыши. Подходит к самому краю, ставит одну стопу на железный карниз. Сжав зубами кончик сигареты, смотрит с каким-то довольно наигранным, по его мнению, достоинством и высокомерием на жизнь снизу, снаружи. Проводит кроссовкой по скату — скользко. В мозгу взметнулась шальная мысль. Он сглатывает, глядя сверху вниз. Естественный страх высоты останавливает, но Серёжа только разъяряется, когда его останавливают. Собирается поднять вторую ногу и соскользнуть вниз, чтобы разбиться о равнодушный асфальт, на глазах у равнодушных людей, с равнодушно сжатой зубами сигареткой во рту, когда осекается. Видит, как по улице проезжает знакомый чёрный автомобиль. Останавливается у обочины — почти там же, как в тот раз! Но никто ещё долго не выходит. Серёжа забывает о своём намерении и, куснув губу случайно, жадно наблюдает за машиной. Полированный, сияющий даже на скупом осеннем свету рыжего кота-солнышка, чёрный мерс стоит на месте, не двигаясь, и только гудит мотором. Серёже на секунду даже кажется, что он слышит родной голос, но в следующую же секунду убеждает себя, что, скорее всего, это игра воображения. Он тяжело вздыхает, отходя от края. Это не может быть Данила. Никак. Он говорил, что больше не вернётся. А Данила все свои слова держит. Как его чокнутый папаша. Но, даже и уверив себя в том, что это не Данила сидит в той фешенебельной тачке, — какие тут бывают, ну… раз в три года? Да, наверное, так, — он всё равно почувствовал разочарование и не табачную горечь на кончике языка. На глазах появилось пару слезинок, и Серёжа быстро стирает их рукавом чёрного худи, списывая это на то, что дым попал в глаза. Ругаясь на дым — или на себя, — бросает сигарету и давит её стопой, слишком ожесточённо нажимая. Отходит дальше. Слух ловит грохот люка, и Серёжа, отвлечённый этим, не замечает, как наступает на краешек какого-то бурого камня и оступается. Люк отбрасывается в сторону, на крышу быстро кто-то залезает, и Серёжа, испуганно ворочая глазами по сторонам, слышит только звук бешеного бега. Тёплые руки ловят его под лопатками, не давая упасть на холодный и покрытый в этом месте проволочной сеткой бетонный пол крыши. Серёжа приоткрывает зажмуренные было глаза и, увидев вблизи своих глаз улыбающиеся чужие, ярко-голубого цвета, резко поворачивает голову вправо и блюёт прямо на роскошные белоснежные найки. — Блять, Даня! — Серёжа, выблевав обед, быстро поднимается и смотрит на него, отшатнувшись, как от восставшего мертвеца. Даня, медленно выпрямившись, смотрит в ответ, держа руки вдоль тела. — Это правда ты? — спрашивает с неким подозрением, внимательно оглядывая его. То же белое худи, — парное, взяли в секонде, — тёмные брюки, модные кроссы, теперь, правда, запачканные Серёжиной блевотиной. Светло-пшеничные волосы, почему-то странно лохматые (раньше Даня прожить не мог без лака), сияющие радостью голубые глаза, покрывшиеся румянцем тонкие щёки, розовые губы — искусанные до ранок… — Конечно, я, Серёж, — Даня мягко улыбается, проводя рукой по своим волосам, забирая их назад. Неловко смотрит на него, но не может сдержать радости от встречи, отчего дрожат пальцы тонких рук. Серёжа впервые за всё время с их последнего свидания широко улыбается, прямо расцветает улыбкой и, подбежав, крепко сжимает его руками, тиская. Целует его лицо, ухо, шею и загривок, быстро говоря: — Я так соскучился, Даня, я так скучал… Боже… я не могу поверить, господи, ты здесь… ты вернулся… Даня улыбается счастливо, обнимая его, водит руками по его спине, выцеловывая кожу под ухом и висок, шепчет ласково: — Я больше никуда не уеду. Я рядом с тобой, слышишь меня, да? Мы больше никуда друг от друга не денемся. — Правда? — сразу откликается Серёжа, недоверчиво смотря на его лицо. Даню это смешит, и он, лыбясь, чуть не прыскает, отвечая: — Нет, конечно, приехал на секунду и вернусь. — Дурак! — Серёжа, рассияв, отвешивает ему лёгкий подзатыльник, и Даня смеётся, крепко его обняв. — Я так счастлив сейчас… Ты со мной… — шепчет Серёжа в его шею и оставляет мелкий засос. Даня, улыбнувшись его шалости, уточняет: — Я дома. *** — Ла-ла-ла-ла-ле-ла-ло, ле-ла, ла-ла-ла-ла-ле-ла-ло-ла-ле-ла, — напевает хрипло Серёжа строчку из полюбившейся им сегодня песни, разливая по чашкам колу. Даня, улыбаясь, наблюдает за ним смеющимися глазами, лёжа на боку, подложив под голову руку, с головой накрытый тёплым оранжевым пледом. Солнце-кот лапкой уже касалось белого мячика-луны, и запад окрасился рыже-багряно. Ночь на востоке уже накрывает окрестности чёрно-синим крылом, но на западе ещё догорает порыжелый кот, доигрывая в любимую игру с мячиком. Деревья тихо качаются, покорные мягкому прохладному вечернему ветерку, роняют иногда жёлто-красные листья, и те смешиваются на земле в единый рыжеватый ковёр. Машины, изредка проносящиеся мимо хрущёвки, уже редеют и не так часто осведомляют парочку подростков о своём существовании. Улицы безлюдеют, магазины гаснут, и только окна в домах да фонари горят рыжевато-жёлтым светом. На крыше по-осеннему холодно, холодней, чем людям на их земле, поэтому Серёжа, не поленившись, сбегал за пледом для Дани к здешним знакомым. Газировку и роллтон он купил в местном магазинчике, который уже закрылся, и устроил импровизированный пикник на крыше. — Хочешь? — Серёжа подносит пластиковый одноразовый стаканчик с шипящей колой. — Мм, нет, спасибо, — Даня отказывается, как-то с хитрецой посматривая на Серёжу. — Как хочешь, — Серёжа ухмыляется, раскусив его гораздо быстрее, чем он мог предположить, и выпивает стакан. Даня сразу садится на пятки возле него и целует, обнимая ладонями его скуластые щёки. Серёжа спешит ответить и тихо стонет, стоит Дане объять его язык своим. Они долго целуются, пока на фоне догорает рыжеватый закат, пока Даня не отстраняется, облизав пропахшие табаком и газировкой Серёжины губы, и не ложится обратно, укрываясь пледом и кокетливо улыбаясь. Серёжа ухмыляется и выпивает ещё колы. — Дань, смотри, какой закат, — зовёт он, и Даня садится рядом. Они смотрят вперёд, на розовеюще-оранжевый запад, сидят близко друг к другу, бёдрами прижавшись одно к другому. Серёжа аккуратно протягивает руку к его спине и обёртывает ею талию, мягко притягивая к себе. Даня сам уверенным движением обвивает рукой его торс и полуложится на него, голову устроив на его плече. Серёжа поддерживает его, сжимая его бок пальцами, и они смотрят на догорающий закат. — Вот, мы встречались с тобою полгода и бывала в душе непогода… — тихо поёт Серёжа красиво, изменившимся мелодичным голосом. Даня узнаёт песню, которую они сегодня прослушали раз тысячу уже, наверное, улыбается и тихо подпевает: — Но мы встретим тот ясный день… — Я так счастлив, я снова влюбился… — тянет Серёжа, прочувствованно, вкладывая тихую боль. — Я не похож на красивого принца… — Эх, зря играл с тобой… — сожалеюще пропевает Даня, уводя виноватый взгляд куда-то в бетонный пол. — Думал - не думал, а, — подхватывает Серёжа, смотря на Даню, прямо в его глаза, обхватив пальцами его подбородок так, чтобы взгляд Даниных голубых глаз встречался с его взглядом, — что не заберу домой? — Никогда не думал, что не заберёшь, — Даня шепчет, улыбнувшись, и тянется к Серёжиным губам. Серёжа целует, уже без робости проникает языком и ласкает им его язык, вызывая тихие испуганные стоны. Серёжа гладит языком зубы и нёба и ещё целует, желая больше и больше. Даня смыкает губы, отстраняясь, тяжело дышит, смотрит на покрасневшего и тоже тяжело дышащего Серёжу и тихо говорит: — Я… хочу попробовать. Серёжа, улыбнувшись, вновь целует его, роняя на спину. А из колонки, неожиданно вновь заработавшей, радио Энерджи разносит по затихающей предвечерней улице слегка грустные строки: Если тебе будет грустно, Приходи туда, где провожали мы закат. Если тебе будет пусто, Не забывай меня. Рыжий кот-солнце улыбается.